7. Яд золотой орхидеи

      Фэнмянь не может понять: это он проклят кем-то, чтоб притягивать к себе неприятности, и только присутствие Вэй Чанцзэ это сглаживало, или Чанцзэ, уходя из Ляньхуа У, унес с собой его удачу в отместку за несправедливые слова? Как бы там ни было, злости на предателя это не уменьшает, и с каждой досадной мелочью, с которой Фэнмянь теперь вынужден сталкиваться один, желание найти Вэй Чанцзэ и вернуть, посадить у ног, как пса, только растет.       Юй Цзыюань — настоящая мэйшаньская кобылица, с которой ему никак не сладить. Отец словно помешался на ней, без стыда и совести едва не открыто соблазняя жену сына! Дарит ей дорогие подарки: заклятый лук, способный выпустить стрелу из чистой духовной силы; даюаньского «небесного скакуна» — на серебро, что отдано за клятую своенравную тварь, не подпускающую к себе никого, кроме хозяйки, можно было бы отстроить еще два тренировочных поля и вооружить новый набор адептов... Фэнмянь ограничен в средствах, потому что он, несмотря на статус женатого мужчины, все еще наследник и подчиняется отцу, а отец не торопится изменить его содержание. Возможно, интересуйся Цзыюань хотя бы немного делами Ляньхуа У, отец приказал бы матушке передать ей свои обязанности... И, очень может быть, отселил бы Тай Цзиньхуа во «вдовий дом» — самый дальний цюньфан, спрятанный в отдельном саду за лунными воротами, постоянно погруженный в тень и сырую прохладу даже в сезон дашу. Но Юй Цзыюань милее Ночные охоты, простые охоты, тренировки на уединенном от остальных поле в компании ее злобных сук, рабынь, что мало походят именно на рабынь, носят оружие, пусть это и не мечи, а ножи и кнуты, зато вымуштрованы так, что без слова перережут глотку врагу или себе, если того пожелает госпожа. Юй Цзыюань с едва заметной гримаской презрения смотрит на матушку, и Фэнмяню хочется ударить ее сперва по одной щеке, потом по второй, с той каплей духовных сил, что будет довольно, чтобы оставить яркие алые следы на белых щеках, и которая не позволит залечить их сразу. Но он не может. Он не волен даже в воспитании собственной супруги!       Фэнмянь все же находит лазейку. Раз в неделю он идет на рынок, где бы ни оказался, и выбирает самую дорогую и самую безвкусную шпильку, которую только может отыскать. Жена не может не принять от него «подарок», а его стоимость не позволит Цзыюань просто выбросить поднесенное украшение. Фэнмянь всегда дарит их в присутствии парочки свидетелей, а лучше — родителей. И улыбается, ловя горящий бешенством взгляд жены.              В первую брачную ночь Юй Цзыюань лежала под ним покорная и недвижимая. Брать ее было все равно что совать нефритовое копье в деревянную статую с дыркой. Фэнмянь, по настоянию отца несколько раз посетивший зеленый терем в Юньпине, познал ласки искусных цветочных дев и был тщательно обучен ими, но что бы он ни делал, жена его лишь морщилась, отворачивая лицо, комкала простыню, к исходу этой односторонней «битвы» прорвав ее ногтями, но так и не издала ни звука и не подалась навстречу пронзающему ее драгоценному столпу. Не так он себе представлял свою первую брачную ночь!       Впрочем, вздыхает наследник Цзян, за полгода супружества его госпожа не особенно баловала его позволениями взойти на ее ложе. Лишь в строго высчитанные дни, благоприятные для зачатия, и не более того. Фэнмянь совсем не желает уподобляться наследнику Цзинь и растрачивать свой янский эликсир в окружении цветочных ароматов под сенью ив. Конечно, как любой заклинатель, он обучен печатям, лишающим жемчужные росы жизнедающей силы, обучен и тому, как вернуть их в тело, не позволив пролиться и сохранив энергию. Просто он не желает поступать дурно, даже если его к этому буквально вынуждает поведение его жены.       Может быть, когда он сам станет главой, а у них с Юй Цзыюань все же родятся дети, для телесных радостей он заведет себе наложницу, оставив супругу в покое. Но до того времени еще надо дожить. Как почтительный сын, он желает отцу долгие годы здоровья и процветания.              Фэнмянь смотрит на супругу, что вышла к трапезе, увенчав голову изящной цзиньюэ, которую он ей точно не дарил. Слишком... дорогая вещь. И не по статусу всего лишь жене наследника. В таком украшении должна ходить матушка.       Матушка не смотрит ни на невестку, ни на мужа. Она смотрит в пустую пиалу, не притронувшись к палочкам, но Фэнмянь видит, как дрожат от бессильного гнева ее ресницы.       Матушка не шевелится, даже когда отец вдруг роняет палочки и хватается за живот и горло, когда из его губ лезет кровавая пена. Лишь поднимает голову и смотрит на него, на то, как переворачивается столик отца, а сам он бьется в корчах в черепках разбитой посуды и рассыпанной пище, словно... словно свинья в хлеву — звучит в голове у Фэнмяня холодным голосом матушки.       Фэнмянь в полной прострации, в сковавшем тело ступоре смотрит на то, как умирает его отец, как всполошившиеся слуги бегут куда-то, как тяжело отдувается Сун-дайфу, лекарь Пристани Лотоса, примчавшийся на их зов, как суетится он над замершим, наконец, отцом. Смотрит и не может понять, что такое ему говорит Сун-дайфу. Как это — «мертв»?       — Что значит — мертв? — шепотом повторяет он, переводя взгляд с тела в луже кровавой рвоты и объедков на лекаря.       — Насле... Цзян-цзунчжу, — поправляется лекарь, и Фэнмянь хочет его ударить.       Он — цзичэнцзы, а не цзунчжу!       — Он точно мертв? — матушка встает, выпрямляясь во весь свой небольшой рост, прямая и строгая, с сжатыми в нитку губами.       — Да, госпожа Цзян, мои соболезнования...       Фэнмянь словно в глыбе льда, вморожен — и не шевельнуть даже пальцем. Он смотрит, как матушка тянется к своей цзи — её единственному украшению в этот день — и вынимает ее из узла, как улыбается, холодно и мертво:       — Гулящему кобелю собачья смерть. Это я его убила.       Никто не успевает ничего сделать или сказать. Шпилька в ее руках превращается в отточенный узкий клинок, лишаясь защитного чехла, и мгновение спустя легко и невесомо касается горла...       — Мама!!!