Часть 1

Он стоял, охваченный огнем магниевой вспышки, и, казалось, улыбался — успокаивающе и, как всегда, уверенно. А я чувствовала, что внутри меня что-то отрывается, мучительно, больно, с треском, и падает в черную пропасть. Я звала его, кажется. Зачем? Все равно за рокотом горящих досок ничего не было слышно даже моему внутреннему уху. Его высокая фигура черным столбом выделялась на фоне густого желто-оранжевого пламени, жадно вгрызавшегося в доски стен, пола, потолка, мебели. Он махал мне, безмолвно веля убираться, но мои ноги будто вросли в пол пока еще безопасного коридора. Из дверного проема кухни, перекрытого опрокинутым взрывом вспышки стальным стеллажом, лениво вытекал едкий сизый дым, приклеивался к гортани, заставлял кашлять. Я не могла и не хотела идти, рукой до судорог в пальцах сжимая нагретую обжигающим воздухом подвеску и думая, как же так вышло, что в какой-то момент Локвуда отрезало от меня? В следующий раз ни на секунду его не оставлю… Если он будет, следующий раз. Я не помню, как начала пытаться сдвинуть проклятый тяжеленный стеллаж. Раскаленная сталь моментально обожгла ладони до волдырей, и тогда я стала пинать его ногами, но он и не думал двигаться с места. Ни на чертов дюйм. Меня вдруг кто-то схватил, потащил назад. Киппс. Я упиралась, но он тянул сильно, почти оторвал меня от пола, что-то говорил. Я не слышала. Мой взгляд был прикован к дверному проему кухни, у которого я стояла. В него только что рухнула горящая балка. В груди словно опрокинулось ведро ледяной воды. — Локвуд! — услышала я чей-то пронзительный крик и лишь спустя пару мгновений, жутко закашлявшись, поняла, что это был мой собственный. — Он выберется, — прямо над моим ухом сказал Киппс, уже вытащивший меня на крыльцо. Особой уверенности в его голосе я не услышала, да и дела до нее мне не было. Холли и Джордж стояли на подъездной дорожке дома — кроваво красные всполохи, вылетавшие из окна кухни, плясали в линзах очков Каббинса. — Вы уже вызвали пожарных? — спросил Киппс, слетая с крыльца и толкая меня в спину, призывая сделать то же самое, словно думал, что я кинусь обратно в дом. Не ошибался. Я бы кинулась, но он держался за мной — не пускал. Холли кивнула в ответ на вопрос Киппса. Они с Джорджем оба взволнованно осматривались. — Где Локвуд? — наконец озвучила их общий вопрос Холли. Мне хотелось кричать и драться. Вернуться в дом или искать еще один выход снаружи… Хотелось хоть что-то сделать. — Только не говорите, что в кухне, — протараторил Джордж, пробежавшись по нам взглядом. — Там… Киппс уже открыл было рот, чтобы ответить, но его перебил оглушающий грохот и звон разбивавшихся и вылетавших из окон стеклопакетов, раздавшийся за нашими спинами. В очках Джорджа, инстинктивно вжавшего голову в плечи, я увидела яркую вспышку и столп красно-оранжевого огня и черного дыма, вознесшийся к небу. Я обернулась. Кольцо дыма — единственное свидетельство взрыва — уже успело взлететь довольно высоко. — Там газовые баллоны… — каким-то опустевшим, донесшимся до меня словно через толщу воды голосом закончил Джордж. Я пошатнулась, на секунду передний двор горящего дома поплыл перед глазами, раздвоился. Все эмоции сплелись в тугой комок, застрявший где-то в горле и мешавший нормально дышать. Ноги сами сорвались с места, понесли меня в сторону дома, но я снова в кого-то врезалась, меня удержали, крепко схватив и не давая сдвинуться с места ни на шаг. — Люси, пожалуйста, стой, — даже потом я так и не поняла, кто в тот момент со мной говорил. — Нам нужно дождаться пожарных… — Пусти меня! Я вырывалась, впрочем, уже не так отчаянно: место бушующей в груди жажды действовать постепенно занимал глухой ступор, внутри словно что-то каменело. В поле моего зрения попала голая одинокая яблоня, несуразно торчавшая во дворе, и я почему-то подумала о том, что ее неплохо было бы срубить — короеды совсем ее загубили. Неудивительно — в такие моменты в голову вечно лезет какой-нибудь бред. Не знаю, когда я окончательно оставила попытки вырваться, однако к этому времени на дороге уже послышались сирены пожарных машин. Бригада разделилась: кто-то занялся тушением дома, кто-то бросился внутрь. Со всеми нарисовавшимися взрослыми общался Киппс, но в тот момент я была слишком занята бессмысленным торчанием посреди переднего двора и созерцанием обугленных пустых глазниц выбитых окон кухни, чтобы быть ему благодарной за это. Из оцепенения я вышла только тогда, когда мимо меня пронеслись толкавшие каталку люди в врачебных халатах. Я бегом последовала за ними, и теперь остановить меня было некому. Вопреки моим ожиданиям, врачи ринулись не в дом, а свернули за него. За закопченной, пахнувшей горелым деревом стеной на земле рядом с распахнутым люком, похожим на вход в подвал, лежало что-то, напоминавшее черный мусорный мешок. Осознание врезалось в голову свинцовой пулей. Меня затошнило, перед глазами замельтешили жирные черные мушки. Кажется, тогда я впервые лишилась чувств за всю свою карьеру агента. *** Меня откачали быстро. Делов-то… Нашатырь и повязка на обожженные ладони — с этим мы могли справиться и дома на Портленд-Роу. Еще, правда, вкололи немного успокоительного, но даже под его действием я оставалась неуемной, и врачи, оставившие попытки выпроводить меня хотя бы в зал ожидания, таки позволили мне зайти в палату к Локвуду, взяв с меня обязательство его не беспокоить. Они сказали, что с ним все было не так плохо, как могло бы быть. Утверждали, что он явно каким-то образом выбрался из дома до взрыва, иначе бы дело обстояло куда хуже, но, зайдя в палату, я не нашла подтверждения этим словам. Локвуд выглядел плохо. Достаточно плохо, чтобы на какое-то время я в растерянности замерла на пороге палаты. Он сливался с простыней. Черным пятном на ее белом фоне выделялись только его волосы, частично задранные вверх повязкой, обхватывавшей голову. Много где виднелся бинт, наверное, закрывавший ожоги. Рядом на подушке лежала кислородная маска, которая уже, видимо, не была ему нужна, за что я мысленно поблагодарила высшие силы — увидеть Локвуда в ней представлялось мне пугающим и сюрреалистичным. Ведь это был Локвуд. Всегда выходящий сухим из воды Энтони Локвуд. А сейчас он лежал на больничной койке, подключенный к каким-то заумным пиликающим приборам, и счастьем было уже то, что он дышал сам. Но его бледное лицо все равно будто светилось спокойной точеной красотой. Ни сжатых от боли губ, ни мученического изгиба бровей — никаких знаков того, что его что-то беспокоило. Как всегда. К горлу подкатил ком. Я села на стул рядом с кроватью и уставилась на свои перебинтованные руки, чтобы смотреть куда угодно, лишь бы не на Локвуда. Не отведи я взгляд, наверное, расплакалась бы, а этого мне не хотелось. Слезы были не совсем моей историей. Я шумно вдохнула, сжала кулаки. — Знаешь что, Локвуд, — вдруг заговорила я, сама не отдавая себе в этом отчет. В больничной тишине мой шепот показался истошным криком. — Когда ты очнешься, я сама тебя убью, ты слышишь? Ответом мне послужило лишь мерное пиликание приборов. Что-то теплое все же прочертило мокрую дорожку по моей щеке. Я яростно сдвинула брови к переносице, нахмурилась. В груди отчего-то поднялась волна необъяснимой жгучей злости. — Ты… безрассудный, взбалмошный, ужасный… — слова, казалось, лились из меня против моей воли. — Я с ума схожу, пока ты швыряешься в объятия опасности с этой твоей ослепительной улыбкой на лице, герой доморощенный… Бессмертный, так ты считаешь? Так вот ни черта ты не бессмертный, Локвуд, вот, что я тебе скажу, и то, что ты сейчас тут лежишь, тому прямое доказательство. Тебе просто каждый раз баснословно везет, но когда-нибудь это везение закончится, и тогда ты… Я подавилась последним словом и так и не закончила фразу, замолчав. По телу холодной волной разлился липкий ужас даже от тех слов, которые я успела сказать. Ведь они были правдой. Удача не могла вечно удерживать Локвуда за ворот его черного пальто над пропастью, в которую он радостно кидался вниз головой почти на каждом задании, и тогда… — И что тогда… будет со всеми нами?.. В палате кто-то всхлипнул. Я вздрогнула, осмотрелась — глупость. За исключением Локвуда, я была в ней одна. Протерев глаза, я с удивлением отметила, что они мокрые, и лишь тогда осознала, что впервые за очень долгое время плачу. Прекрасно… Я без конца терла начавшие распухать глаза, надеясь, что это заставит стоявшие в них слезы высохнуть, но в моей голове что-то словно прорвало невидимую дамбу — слезы текли и текли, и конца им не было. — Со мной что будет? Без тебя?.. — произнесла я и в ужасе замолчала. Что я такое говорю? Я снова вытерла глаза и встала, впрочем, не думая уходить, скорее просто пройтись по палате, освежить голову, но меня остановило прикосновение Локвуда к моей руке. Слабое, скользящее, будто листья куста у тропы, мимолетно задевшие край ладони. Я вздрогнула и обернулась — его темные полуприкрытые глаза смотрели прямо на меня. — Прости, Люси, — прошелестел он тихо, но разборчиво. Внутри меня что-то разорвалось. Вся злость на Локвуда с выдохом вылетела из меня, оставив после себя лишь горький страх и тягучую грусть. Я замерла в оцепенении, не понимая, как могла злиться на него всего лишь секунду назад. Какой эгоизм и дурость… — За что ты извиняешься?.. — пролепетала я севшим и дрожавшим от слез голосом. — За то, что ты сейчас плачешь, — спокойно и так же тихо отозвался Локвуд. — Я не… И в это мгновение я разрыдалась. Резко, будто по щелчку несуществующего выключателя, упав лицом на матрац койки рядом с боком Локвуда. Мне бы хотелось прекратить, сдержаться, но никак не получалось. Выплескивалось все: боль, страх за его жизнь, остывший гнев, стыд за свои слова… Я почувствовала, как ладонь Локвуда мягко легла на мой затылок, и мне стало еще паршивее. Едва ли мое поведение соответствовало требованию «не беспокоить больного»… — Ну, перестань, Люси, — в его голосе слышалась грустная улыбка и… нежность? — Всю палату зальешь… Я и вправду начала успокаиваться. Не знаю, подействовали ли на меня так слова Локвуда или его интонация, или просто взрыв эмоций, не способный длиться вечно, уже сходил на нет, но слезы довольно скоро почти полностью иссякли. Во всяком случае, я больше не всхлипывала и не содрогалась. Хотя мне и хотелось сжаться, провалиться сквозь землю от стыда за свою истерику, спрятаться, но я подняла глаза на Локвуда. Он смотрел на меня, открыто и прямо, но его взгляд мне все равно было сложно прочитать. А может быть, наоборот, слишком легко, чтобы осознать его значение сразу… — Я напугал тебя, не так ли? — все так же вполголоса спросил Локвуд. Я шмыгнула носом. — Ты мог погибнуть сегодня, — мрачно пробормотала я. — Был особенно к этому близок. Я не совсем хотела признаваться в своем страхе, нет, ужасе за него, но звук моего голоса предательски выдал все мои мысли с головой. Вывернул всю подноготную. Какое-то время Локвуд молчал, отведя глаза. Может, думал или старался совладать с собственными переживаниями: на его бледном лице тенями скользили отголоски каких-то мыслей. Мне слабо верилось в то, что он осмысливал хрупкость человеческой жизни (его жизни, в частности) и принимал решение относится к ней с должным почтением и осторожностью. Скорее, Локвуд искал слова, которые, по его мнению, должны были меня успокоить и разубедить в том, что костлявая старушка в черном балахоне и при косе сегодня наступала ему на пятки, размахивая своим орудием прямо за его затылком. Но он так ничего и не сказал, и тогда заговорила я. Отчаянно и недоуменно, от этого несколько глупо, по-детски: — Ну почему ты все время рискуешь собой, Локвуд? Почему ты такой?.. — Ты права, — вдруг перебил он меня. Эти слова прозвучали так неожиданно, что я моментально замолчала. Казалось, их смысл дошел до меня далеко не сразу. — Права, — повторил он с легким кивков, снова повернувшись ко мне. — Я, как лидер, не имею права поступать так безответственно, не думая, что будет с моей… командой. Он поймал мой взгляд и неожиданно, будто не к месту, чуть улыбнулся уголками губ, и эта улыбка вышла уже совсем не печальной. Почти заговорщицкой. Меня обдало осознанием и жаром, кровь моментально хлынула к лицу. Благо, в темном помещении было не различить моих пылающих щек. — Сколько ты слышал? — едва слышно спросила я, говоря о своих ранних тирадах. Его рука отыскала мою и чуть сжала. Я вздрогнула, пылая уже до кончиков ушей. — Достаточно, чтобы понять кое-что, — неопределенно отозвался Локвуд и фирменно улыбнулся. Лучезарно и почти весело. Теперь я краснела вдвойне яростно: от стыда и от возмущения тоже. При виде этого по обыкновению солнечного и немного самодовольного выражения лица Локвуда мне почему-то захотелось его чем-нибудь стукнуть. За эти полчаса я измотала свои нервы, боялась, рыдала, жалела его… Теперь же стыдилась, что наговорила и выложила куда больше, чем планировала, а Локвуд, пожалуйста, лежал и ухмылялся, очевидно находя забавным мою реакцию и осознание, что он все слышал. Получите, не забудьте расписаться здесь и здесь… — Я тебя убью, — процедила я. Его улыбка стала шире. — И в процессе буду называть тебя Тони… — Только не это, — с театральным ужасом произнес Локвуд, ни на секунду не теряя своей улыбки, которая, казалось, сделала помещение немного светлее. Он добавил что-то еще, тихо и неразборчиво. Я не расслышала. Думая, что ему все еще тяжело подолгу говорить, и не распознав хитрости, я наклонилась к нему и уже собиралась переспросить, когда Локвуд поцеловал меня. Коротко и мимолетно, но каким-то образом вложив в это скорее касание губ, нежели действительно поцелуй, больше, чем мы оба могли сказать. В нем были и извинения, и нежность, и чувство вины, и счастье… — По крайней мере, кое-что стоящее я успел сделать перед тем, как ты кровожадно меня убьешь, — выдохнул он мне в лицо, когда я чуть отстранилась. Я снова вспыхнула, чувствуя, как радостно подскакивает в груди сердце. — Ты ужасный, — шепотом проговорила я, но сохранить при этом серьезное лицо у меня не получилось. Поддавшись внутреннему порыву, я аккуратно пристроилась рядом с Локвудом на краю больничной койки, уткнулась щекой ему в плечо. Он был теплым, возможно, слишком теплым из-за поднявшейся температуры и пах дымом, запутавшимся в его волосах. — Неправда, — возразил Локвуд, мазнув губами по моему виску, от чего у меня в животе все сотню раз перевернулось. — Максимум, немного сложный… Я несколько вымученно улыбнулась. Перестала злиться на него. Почти. В глубине души я понимала, что он останется тем же безрассудным Энтони Локвудом, нагло улыбающимся в лицо любой опасности и иногда (уж точно чаще, чем следовало) и самой старушки смерти, и от этого мне было неспокойно… Но сейчас, лежа рядом с ним и слушая его рассказ о том, как он выбрался из пылающей кухни, найдя вход в винный погреб и из него люк на улицу, я не могла думать ни о чем, кроме его тепла, обнимавшего меня, и его пальцев, рисующих на моем предплечье невидимые узоры. О том, что сейчас он тут, рядом… В стенах больницы не было полностью тихо: где-то далеко, в коридорах, все время раздавались голоса врачей и медсестер, звук проезжающих каталок, стук куда-то спешивших шагов по кафельному полу. Привычная суетливая ночь для медработников: в темное время суток к ним поступало много агентов, и помещение больницы не знало покоя. За исключением, пожалуй, одной палаты, в которой на узкой койке пристроились двое. Здесь царило умиротворение. Под тихую речь Локвуда я начала проваливаться в сон.