Быть вместе

      Они ссорились и мирились, уставали от общества друг друга и сильно скучали. Какие бы ни были их отношения, Иван и Катерина неизменно, волей указки судьбы, под конец дня встречались в спальне. Он страдал по ней, когда она была не в духе или раздражена. В такие минуты ей не хотелось его общества, только тишины и одиночества. А если в ее тоске или плохом настроении виноват Иван, она молчала ещё громче: хлопая дверьми, как бы ненароком ставя стакан мимо стола, так что тот разбивался вдребезги. А ее лицо в такие минуты не менялось. Даже взгляд на осколки не опускался. Иван это видел и прекрасно все понимал. Он чувствовал, когда был причиной истерики своей супруги. Он чувствовал ее настроение задолго до того, как Катя решит дать о нем знать явно или намеками.       Катя же не чувствовала Ивана. Разве что только периодами, когда сама не истерила или вовсе была спокойной, но такие случаи были крайне редкими. Когда же они были, она была способна услышать, как ноет его расстроенное сердце.       Они страстно ссорились и так же страстно мирились. Если они конфликтовали, весь дом слышал, как и по какому поводу они друг друга ненавидели. Если же они мирились, то опять-таки весь дом слышал, как они были счастливы минутам понимания, слияния, взаимного послушания и мира.       Ему было достаточно один раз проявить смирение перед ней, чтобы она в последствии чуть ли не боготворила его перед всеми и, главное, перед самой собой. Она тоже не могла похвалиться таким хорошим и полезным качеством, но если у нее вдруг получалось, в приступе восхищения Иваном или самой собой, он чувствовал себя в своей тарелке, ему было невыразимо приятно. Он чувствовал себя на своем месте. Чувствовал себя мужчиной, которого уважают.       Борьба за лидерство в этой семье не угасало. Прав был Алеша, изумляясь их браку, оперируя их обоюдным желанием повелевать. Порой Иван брал верх, порой - Катерина. И обоих ужасно раздражало, когда кто-то пытался им посоветовать, сделать замечание или научить. Даже Алешу Иван не подпускал так близко, чтобы позволить тому упрекнуть или хотя бы задеть тему лидерства в их семье.       Катя всегда упиралась. Она хотела всё по-своему, хотела решать сама. Своими решениями и взглядами она распоряжалась как верховным законом, которому должен быть подвластен каждый, даже против воли. Иван не упрекал, но внутри кипело, натирало, взбешивало, в конце концов. Один раз так накопилось, что он разбил кашку и вышел. Катя не сразу даже поняла, что произошло, она ведь только хотела как лучше для них обоих, а как лучше - знала лишь она. Она тогда впервые за долгое время на целые сутки осталась одна. Было не по себе, даже ознобило от непривычки. Когда Иван вернулся от Алеши, она не подала виду, хотя внутри уже решила, что она полная дура.       Молчание их привело к нарочному игнорированию. Однако Катины мысли о ее неправильном положении донимали ее достаточно сильно, чтобы в один момент она сдалась и извинилась перед Иваном. Это было ее первое извинение. Конечно, он простил.       Иван тоже порой перегибал с доминированием. Нарочно критиковал ее, чтобы вразумить, конечно же, из благих целей, чтобы она, неразумная, увидела, в чем она несовершенна. Естественно, в последствии тоже извинялся, тоже называл себя дураком (про себя, конечно).       Однако неизменным местом согласия была и оставалась их спальня. Там снимались не только сюртук и шаль, там сбрасывались маски. Само собой, ненароком. Одним взглядом, жестом, они вдруг замечали, что готовы помириться, что готовы коснуться друг друга души, что хотят зачеркнуть прошлое. Будто молния или какая-то магия овладевала их душами, когда они оставались наедине так близко - всего на одной кровати. Как единая плоть, лежащая на одной цельной мебели, которая предназначена лишь для нее одной. Как злиться на свою плоть? На часть себя, что лежит так близко? И волосы, и глаза, и руки этой плоти так знакомы и родны, что возникает невольный вопрос: а стоит ли злиться?       Однако, чтобы умерить градус обид, стоило одному решиться переступать через злейшее чувство - гордость. О, это в первый год брака было очень непросто. Им обоим. Ссоры затягивались до такой степени, что внутри каждого, казалось, зияла огромная дыра, на месте которой раньше было счастье, которое вырвали. При чем вырвал не кто-то, а они сами, своими же руками у самих же себя.       Сначала извинения резали по гордости больно и щедро. Затем боль притупилась, а временами ее даже не было. Каждый был горд собой, когда отношения были восстановлены путем самопожертвенного извинения и великодушного прощения.       За примирениями всегда были прикосновения, за прикосновениями - страсть. Катя вполне могла обойтись теплотой прикосновений и объятий, но Ивану по большей части было мало. Его карамазовская сущность, глубокая привязанность к определенному чувству, неосознанно подталкивала его к бо́льшему, когда Катя целовала его в губы лёжа в кровати. Он не думал об этом постоянно, но близость Кати кружила ему голову, отнимала все мысли и могла даже забрать сон.       Катя редко была инициатором бо́льшей близости, но не поддаваться на карамазовскую страсть у нее, как правило, не было сил. Это была как будто особая сила, которая действовала на Катю безотказно и обезаруживающе. Не раз она в последствии вспоминала ту жадность, с которой супруг ее обнимал, и удивлялась с того, что ей в такие минуты так приятна и так нужна эта самая жадность с его стороны. Как будто, будь Иван не такой пылкий, ей и вовсе была бы не интересна их близость. Подобные рассуждения порой пугали ее, но она старалась не задерживать на них свое внимание. В конце концов не телесная близость была их основной связью, а душевная. Именно благодаря душевной близости, которая значительно возросла за пару лет, они отныне были так дружны и порой даже охотно уступчивы.       Катя не сопротивляясь откидывала голову, абсолютно расслабившись и потеряв ощущение реальности от головокружительного удовольствия, вызванного его поцелуями и крепкими прикосновениями. Он был погружен в забытье.       Кому еще из Карамазовых была дана такая привилегия, как жена? Алеша был все ещё одинок, Митя и Аграфена только готовились к бракосочетанию, но Митина ревность брала верх слишком часто, чтобы Аграфена могла так быстро его простить и снова подпустить к себе близко.       Иван упивался, наслаждался, трепетал от близости с Катей. Та видела свою власть над ним и пользовалась ею. Редко, но вполне продуманно и осознанно, она давала ему надежды на близость, и отвергала его в тот же вечер. Она мучила его с невинной, очаровательной улыбкой. Как лань перед охотником расхаживала лёгкой походкой, зная, что у охотника не заряжено ружье, а если он попытается это сделать, то щелчок спугнет прекрасное животное.       Он замечал это и злился на нее и на себя, но все равно в конце концов уставал бороться и чуть ли не падал перед ней на колени. Она побеждала, прекрасно зная, что нельзя пользоваться этим приемом часто, ведь охотник - любимый муж, который не повесит ружье на перевес и не уйдёт к другой лани. Охотник расстроится, но муж, муж разуверится в жене, в себе, в честности и искренности их отношений. Этого Катя допустить очень боялась, поэтому подходила к игре обдуманно, взвешивая все риски.       Так они жили изо дня в день, недели за неделями, а годы из них складывались как-то сами, как будто против воли супругов. Они переживали потери, переживали неудачи, но от этого личная гордость каждого поддавалась их общей любви, их общей цели - быть вместе.