1. Джинн

      — У Вас, право, руки такие потресканные. Кремом пользуетесь, госпожа магистрка?       Джинн цокает языком, ни на секунду не поднимая взгляда и не отрываясь от бумаг. Ни тогда, когда Кэйя в наглую трогает её руки без перчаток, ни тогда, когда он поднимается из кресла с деланно тяжёлым старческим вздохом и принимается вальяжно туда-сюда расхаживать, трогая что можно и что нельзя.       Их личные границы давно стёрлись в пыль, перестав существовать ещё где-то между моментом, как Кэйя вошёл в её дом ночью, упав на колени на пороге и закрыв половину лица окровавленным платком, и между тем моментом, как сам капитан целую неделю настоятельно заботился о слегшей с серьёзной простудой Джинн, кормил с ложечки бульоном, который сам же и приготовил в глубине тесной кухни.       — У Альбедо есть один рецептик, знаете, древний, — Кэйя оборачивается, отвлекаясь от корешков книг, и с упоением ловит осуждающий взгляд Джинн. — О-очень древний.       — Прекращай паясничать, мешаешь работе.       — Так это — буквально моя цель! — Кэйя притворно хватается за сердце, но Джинн уже не смотрит — вновь в документах. — Пойдём выпьем, а. Ну, я уверен, даже Люк перестанет дуться, если увидит тебя.       Джинн непреклонна в своих переработках. В своих чуть спутанных сухих волосах, которые перевязывает в тугой хвост, в потрескавшейся коже рук, в серых тенях под глазами, в морщинках на лбу. Джинн — это о вселенской ответственности, Кэйя — о вселенской вседозволенности и искреннем переживании. На плечах — вычурная шубка, в голове — чёрт ногу сломит, но Джинн поднимает глаза, сталкиваясь с пронзительной бездной синевы одного-единственного глаза, и не видит там отталкивающей насмешки или чего-нибудь подобного. Перед ней — не просто её временно подданный, перед ней — её друг.       Перо откладывается в сторону, и Кэйя еле сдерживает победный клич.       — Хорошо. Выпьем сегодня вместе. Как в старые-добрые.