3. Суббота, 01.06

      Просыпаюсь, и первое, что понимаю, что я заснул, когда Александр Владимирович говорил, второе – я открыл рот во сне и обслюнявил лицо с подушкой.       Недовольно вытираюсь рукой и поднимаюсь. Александр Владимирович ещё спит. На часах время 8.49. Если бы он вчера не напомнил, у меня бы зазвонил будильник. И мы бы проснусь раньше.       С облегчением вздыхаю и ложусь обратно. Щекой чувствую холодную влажность и переворачиваю подушку.       Надо не забыть о ней сказать Александру Владимировичу.       Заснуть снова не выходит, и я поднимаюсь. Умываюсь, ставлю чайник и заглядываю в холодильник. Понимаю, что кухонную часть и часть прихожей я всё-таки ощущаю «своими», поэтому могу спокойно действовать и брать без разрешения то, что понадобится.       На дверце куриные яйца, на полках овощи и мясо. Для себя готовить не хочу, но, если бы знал, когда проснётся Александр Владимирович, что-нибудь приготовил для него. Особых кулинарных познаний у меня нет и лазанью состряпать я не смогу, но организовать что-нибудь простое – вполне.       Мне не хватает навыков. А насчёт завтрака мог спросить вчера, да как-то оно не затесалось. Вчера я думал о чём угодно, но не о «завтра».       Заливаю кофе и с кружкой перебираюсь к дивану. Устраиваюсь и закрываю глаза.       «Солнце освещает комнату деревянного дома. Пахнет травой и росой». Ветер прохладный. Он остужает. Хочется подставиться и ловить каждое дуновение. Непроизвольно вижу поле длинной травы. Ветер проходится по ней, как рука по шерсти кошки, она блестит в движении, потом снова замирает.       Я открываю глаза, когда чувствую прикосновение Александра Владимировича: он убрал волосы с моего лба.       — Доброе утро.       — Доброе, — отвечает и потягивается. — Как ты сегодня?       Александр Владимирович наклоняется вперёд, делает несколько выпадов, распрямляется и опускает тело назад.       Я затягиваю с ответом.       — Намного лучше. Даже не вспоминал, — до этого момента. Александр Владимирович продолжает разминку. — Вам сегодня не нужно в школу?       — Нужно. После двух.       Я не думал, что мы проведём весь день вместе, но, когда оказалось, что нет, меня это огорчило.       — Уже первое.       Уже июнь и лето. Уже можно говорить, что каникулы скоро закончатся.       — Будешь есть? — спрашивает Александр Владимирович и заглядывает в холодильник.       Я улыбаюсь. Потому что делал так же.       — Мне хватит, — я показываю кружку.       — Хорошо, — себе достаёт лазанью.       После завтрака Александр Владимирович вспоминает, что я рассказывал про бабушку и высказывал желание заниматься массажем. Единственное, к чему я действительно подошёл с умом и начал читать литературу.       Бабушка практиковала массаж и иглоукалывание. Когда я был маленьким, она рассказывала про мышечное напряжение и выход эмоций через тело. Тогда я не понимал. Вспомнил, когда начал разбирать с Александром Владимировичем, и понял. Пожалел, что не слушал внимательно и не запомнил как следует. Она говорила важные и нужные вещи.       — Сделаешь? — спрашивает Александр Владимирович.       Я не был уверен, но согласился. На всякий случай открыл необходимые закладки. Мимоходом вспомнил про подушку и сказал. Александр Владимирович посмеялся. Его это нисколько не парило.       Я наношу крем на руки и начинаю поглаживания. Три раза. Затем с большим давлением. Александр Владимирович расслаблен. Никакого напряжения в мышцах не ощущаю.       Я же не знаю, как заставить себя расслабиться в спокойной обстановке, не говоря о сейчас. Передо мной была голая спина – поясница, и я почти видел углубление между ягодицами, и старался думать о том, что больше я не вижу.       Продолжаю двигать руками, попутно заглядывая в телефон. Всё правильно. Всё верно помню.       — Вам нормально?       — Нормально. — Голос удовлетворённый. На лице улыбка.       Я доволен.       Немного расслабляюсь и свободно опускаю руки до поясницы, трогая… зад. Это нормально, это часть массажа, голое тело не только о сексе.       Я поднимаюсь и давлю руками, словно ничего не произошло.       Лишь бы не встал. Не хочу с этим сейчас разбираться. Согласен, прикосновения возбуждают, но можно же сконцентрироваться на чём-то одном?       Понимаю, что причина стояка и массажа всё равно одна, и на ней я больше всего сосредоточен. Уши опять горят. Прижимаю ладонь к голове. Достало.       Перехожу к следующему поглаживанию, а телефон отключается. Я начинаю злиться и отрываю руки от кожи, чтобы не допустить ошибок. Нужно разрядиться, опустошить мысли. Я встряхиваю руки и представляю себе комнату в деревянном доме, а в ей бардак, будто не закрыл окно и всё разворошил ветер вместе птицами и дикими животными.       На этом я кончаюсь и заканчиваю массаж еле-еле.       — Извините. У меня мысли вообще не о том.       — А о чём? — Кажется, Александр Владимирович и не понял.       Лучше бы было так.       «Об том, что я хочу вас», – я не могу такое сказать. Но и врать не о чём. Даже о Вадиме. Он, как ушёл, не возвращался, и спасибо на этом.       — Об вас. — Это не стыдно, я просто не знаю, что с этим делать. Как о таком говорить? А потом что? Абсолютно не знаю.       Смотрю на Александра Владимировича, а взгляд так и говорит: «Об чём обо мне?». Я уже столько раз это слышал, и каждый раз, будто что-то новое. Потому что забываю.       Почему такие вещи не приживаются? Не хочу, чтобы каждый раз Александру Владимировичу приходилось спрашивать об этом и уточнять. Я должен научиться сразу говорить по сути.       Но говорить не всегда легко, особенно, если это то, что прижилось с годами.       Я наклоняюсь к Александру Владимировичу и целую.       Доступны только прикосновения (определённо выше пояса) и поцелуи (выше шеи), но их длина не ограничена.       Я целую губы, Александр Владимирович отвечает и кладёт ладонь на мою шею, словно подзывая ближе. Куда ещё ближе, я не представлял, но тело ощущало, горело, как обычно горят уши. Я открываю рот и чувствую его язык. Я хотел показать: «Смотрите, как могу», да ощущение, что это мне показывают, как могут, уложив на лопатки.       Из-за этого напора, желания, мне всё больше кажется, что и Александру Владимировичу важны такие наши отношения. Не ради любопытства, не потому что скучно, а потому что я тоже могу что-то дать. Его рука гладит шею, потом трогает уши. Я, теряясь в ощущениях, толкаюсь языком, встречаю его и чувствую, как твердею.       Отрываюсь первым и тяжело вздыхаю.       — Я… в туалет. — Быстро встаю и ухожу.       Хоть и знаю, что он не зайдёт, закрываюсь на замок.       Когда такое произошло в первый раз, мне было чертовски стыдно. Я перевозбудился, не следил за собой и кончил от поцелуя. Я даже понять не успел, а когда понял – почувствовал, испугался, но Александр Владимирович лишь спросил, понравилось ли мне.       Если бы мне не нравилось и я кончил, было бы намного хуже.       Когда я возвращаюсь, Александр Владимирович уже что-то читает с планшета. Я сажусь рядом и заглядываю. Увидев «нейропсихологические», убираю глаза. Александра Владимировича это забавляет. Он откладывает планшет и говорит:       — Сейчас не лучшее время говорить, но меня распирает интерес. Я выскажусь?       Я киваю. Будто могу сказать «нет». Сказать могу, но тогда даже не узнаю, к чему возник интерес. Но, если Александр Владимирович говорит «не лучшее время», то это наверняка связано с…       — Почему Вадим пришёл тогда?       Я смотрю на Александра Владимировича. Никаких мыслей. Я не думал об этом. То есть я думал, что он делал там, но не потому, что меня волновала причина, меня волновало, почему именно он тогда оказался там.       — Ты пришёл ко мне поздно. После шести, кажется. Поэтому интересно. Если ему нужно, он приходит в числе первых. После школы не задерживается, да?       — Да.       — Что его привело? — спрашивает у себя Александр Владимирович, а я не знаю, что сказать. И надо ли. Это его рассуждение. Если бы я знал как, я бы мог поддержать их. Но как?       Как Вадим вёл себя тогда? В понедельник? Почему-то я вспоминаю, что во вторник он не выходил курить, в классе его не было. Денис говорил, что он не приходил. Я писал, он не отвечал, и так продолжалось до пятницы.       «Не было стыдно?» – лезет голос Вадима. Он отчётливый. Холодный. Его взгляд в воспоминаниях подтёрся, и я его почти не помню, но в жар бросает.       — Жора, — зовёт Александр Владимирович, — прогуляемся?       Только на прогулке я вспоминаю:       — Я тогда зашёл к нему, спросил, пойдёт ли курить, но он отказался. Вообще за день он не выходил. А когда я увидел его… он лежал на парте. Выглядел вяло. — Даже ответить мне не успел. Такого… вообще не происходило.       Я тогда не думал об его состоянии, просто убежал с ребятами.       А мог подойти и спросить…       — Значит, что-то действительно произошло. — Как заключение добавил Александр Владимирович.       Если бы я додумался до этого тогда, он бы ничего не узнал. Этого можно было избежать.       Солнце уже жарило, поэтому мы шли под деревьями. Тень остужала, но слова Вадима бросались как оголтелые, и я не мог переключиться.       — Жора, спасибо, что подумал об этом.       — Да не за что, — будто это было в тягость.       К тому же, что это дало? И без меня понятно, что просто так Вадим бы не пришёл. Он не из тех людей, которые делают что-то просто так, от безделья. На всё находится причина. И вот она нашлась.       — Александр Владимирович, — он смотрит на меня, — а вам… хотелось когда-нибудь ничего не чувствовать?       — Да, каждый кризис такого хочу.       Как-то я сам разузнал, что кризисы кризисом среднего возраста не ограничиваются, не с него начинаются и не им заканчиваются.       — Но потом понимаю, что это невозможно, по крайней мере, в нашем времени и уже не хочу.       Цепляет. Зачем хотеть того, чего, заранее известно, не достигнуть? Зачем мучать себя мечтаниями? Зачем страдать от того, чего и так не получить?       — Похоже, эта тема сейчас особенно для тебя актуальна, — конечно, он замечает. Сам вчера сказал. Но приятно, что он запомнил.       — Так ведь, когда чувства отрицательные… то думаешь, почему вообще их чувствуешь? Зачем они нужны? Неприятные события можно забыть, не видеть, не обращать на них внимание, но с чувствами не так. — Они как отправная точка. — Я часто задумываюсь, ну, начал замечать, что задумываюсь… если бы был вариант между «чувствовать» и «не чувствовать», я бы всё-таки выбрал «чувствовать». Даже если это плохие… негативные чувства. К хорошему быстро привыкаешь, да и когда есть одно и то же, перестаёшь это чувствовать. Вообще чувствовать, как что-то особенное, значимое. А когда бывают такие встряски, положительные чувства совсем по-другому оцениваются, — кажется, я заговорился. — Это о том, что «потерявши, ценишь».       — А некоторые не ценят даже тогда, когда теряют.       — Да. А кто-то и так ценит, даже если не терял.       — Если тебе это нужно: ты можешь убедить себя тем, что негативные чувства являются отличными показателями того, что не всё в порядке. Если их убрать, то выйдет какая-нибудь маскированная депрессия.       — Это да. Не могут же они куда-то уйти.       Куда бы они ушли из тела? Чувства – не могут выветриться как запах. После себя они многое оставляют. Даже на протяжении лет.       Смотрю на время – его осталось мало.       — Как думаешь, Жора, что, благодаря потере Вадима, ты можешь получить?       — Даже не знаю, — я поспешил с ответом.       Что можно получить, потеряв кого-то? Разве ответ не в том, что я теряю?       — Нет, я, конечно, могу сказать «опыт», но, знаете, это явно не тот опыт, который я бы хотел получить.       — Если бы нас спрашивали о том, какой опыт мы хотим получить, — Александр Владимирович посмеялся.       Сейчас я точно не могу посмотреть на эту ситуацию, как на «опыт». К тому же опыт… не самого лучшего отношения.       — Наверное, я поторопился с этим вопросом. Может быть, через несколько месяцев спрошу. — Я посмотрел на Александра Владимировича. Он мне улыбнулся. — Если вспомню.       Я не заметил, как сам посмеялся.       — Если что, я вам напомню. — Своим видом, поведением после того, как снова увижу Вадима, как заговорю о нём.

***

      Я провожаю Александра Владимировича до метро. Он предлагал вместе с ним посидеть над бумагами в кабинете, но я отказался. Даже не знаю почему. Хотелось побыть одному, и, мне казалось, что я всё равно никак не помогу ему в работе. Поэтому, наверное, и решил так.       — Пока, Жора.       — До свидания, Александр Владимирович.       Мне хотелось поцеловать его на прощание, как это делают парочки, но лишь криво улыбнулся. Иногда мне не кажется, что я смогу дорасти до подобного. До того, чтобы открыто выражать все свои «хочу» и делать их.       Хочу брать его за руку, идти без мыслей об том, что об нас могут подумать прохожие – скорее всего, они ничего не думают, или думают, что Александр Владимирович мой сопровождающий, ничего больше, но мне навязчиво кажется, что наша связь заметна, что она слишком очевидна, что мои мысли видят все и поэтому смотрят.       Хочу быть взрослее, старше, чтобы разница в возрасте ничего не значила, чтобы я был умнее и у меня было больше жизненного опыта. Чтобы я не отставал. Хочу не париться, а действовать. Хочу, чтобы всё давалось легко и без всяких «но».       Кажется, я хочу слишком много.       За дверью Александр Владимирович посмотрел на меня. Я помахал рукой и он в ответ.       «Там, где закрывается одна дверь, открывается другая», но ничто не гарантирует, что она откроется сразу после того, как закрылась первая. Так в большинстве случаев, скорее всего, не происходит.