История первая. Глава 9. Бой с Зимним Виноградником. От многих, но не от каждого.

      Пять часов до боя. Все готовятся по полной: клинки, сабли и мечи очистили от крови; пистоли и мушкеты сразу зарядили; некоторые вызвались помочь горожанам в раздаче тёплых вещей. Гюнтер сам это одобрил.       Погибших товарищей похоронили у леса, отпевать снова не было времени. Ещё и метель могла начаться…       Отец Йожин сидел в своей комнатушке и думал: «какого Дьявола снег посреди сентября? Может, в чём-то перед Господом Богом провинились? Но тогда в чём?..». Ответов, очевидно, не было ни на один вопрос. Это придавало большей неуверенности в новом сражении. Отчаяние уже начало окутывать монаха, но тот старался изо всех сил сопротивляться этому. Решив, что нужно прогуляться, дабы успокоить свою голову, Йожин вышел из комнаты и пошёл по коридору.       Так тихо ещё не было… Разве что, только ночью, но и тогда тишина разбавлялась тихими молитвами или разговорами. А сейчас совсем тихо… Это очень напрягло Святого Отца, но тот продолжал идти вперёд. Тревога нарастала, а монах не мог понять почему. Сам того не заметив, Йожин оказался в зале, где вчера проходил завтрак. Там стояли Гюнтер, Адольф и Иосиф.       — Какого чёрта?.. Что они все втроём там делают? — тихо спросил у себя монах.       Любопытство взяло верх, и Йожин подошёл к стене. Он прижался к ней и начал подслушивать разговор. Он знал, что это неправильно, но даже это не останавливало Святого Отца.       — Вы хоть понимаете, с какой силой мы имеем дело? — задал вопрос капитан. — Шварцвольф вам не просто оборотень: он настолько силён, что по силе превосходит самого чёрта! И вы оба хотите каким-то простым заговором вместе с Хуго и Мирославом уничтожить его?!       — Поверьте, херр капитан, это просто гениально! — заявил Рейх. — Это не просто заговор, это специальное заклинание, которое заточит Шварцвольфа в любой нами названый предмет!       Союз же предпочёл отмолчаться, ибо не верил во всю эту лабудень про магию и заклинание. «Бред сивой кобылы!» — думал он.       — Даже если это и гениально, то этот ублюдок найдёт способ, как вырваться! — уже крикнул капитан, отчего Йожин вжался в стену. — Я сколько должен повторить, что он не обычный оборотень?!       — Капитан, просто дайте нам шанс попробовать! У нас выйдет, клянусь! — уже умолял немец, но Гюнтер был непреклонен.       — Никак нет! Если даже вы попробуете, то скорее умрёте сами, нежели заточите Иржи куда-то! — Швальбе потёр переносицу и попытался успокоится.       Тут Хуго выходит из-за одной из колонн. Капитан удивился такому ходу.       — Херр капитан, вы даже не спросили, куда мы хотим заточить Иржи, — Бывший оказался за спиной Рейха.       Святой Отец наблюдал за этим с большим интересом в душе. Что же эти маги задумали такого?..       — Ну и куда же? — Гюнтер скрестил руки на груди.       Мортенс ухмыльнулся и протянул руку. У него был простой камень…       — Серьёзно?! — воскликнул капитан. — Камень?       — Вы ещё не знаете всей задумки, капитан, — перебил Гюнтера московит-чернокнижник. — А всё будет просто: на камне нарисуется морда Иржи, а после битвы мы кинем камень в бочку с водой.       — Иржи захлебнётся, — закончил Адольф, смотря на лицо капитана.       Оно выражало ни то шок, ни то ярость. Может, всё сразу, кто натуру Гюнтера разберёт?       И только Йожин, посмотрев на лицо сына, понял, что тот мысленно кричал о том, что не следует этого делать. «Это плохая идея!» — кричал Швальбе. Только он не показывал этого…       — Будь по-вашему… — Швальбе отвернулся. — только посмейте мне город уничтожить.       — Вас понял, херр капитан! Город не уничтожать! — Мирослав улыбнулся и немного вяло поплёл в сторону Святого Отца.       Тут уже испугался сам монах — увидят ведь ещё! Думать пришлось быстро. Ничего другого, кроме как спрятаться за ближайшей колонной, в голову не пришло, поэтому Йожин действовал как можно быстрее.       Мирослав даже не заметил монаха, что самого Святого Отца и порадовало.

***

      Чехия сидел на крыльце здания и смотрел куда-то вдаль. Сам он боялся и грустил одновременно. Что можно ещё чувствовать, когда ты можешь сегодня умереть? При чём не один. Франция и Румыния уже ушли вслед за Финляндией. Но это не придавало ни грамма спокойствия. Чехия, который до сих пор считал себя страной, думал о том, что стало с территорией тех стран, которые покинули этот мир. И что происходит там, в будущем?       — Эй, — окликнул чеха Гавел. — Ты как?       — В порядке… хотя кого я обманываю? — Милош опять посмотрел вдаль. — Боюсь я…       — Все здесь бояться, Мил. Я же могу тебя так называть? — наёмник присел на заснеженную ступеньку рядом с Чехией.       Милош просто цокнул и поправил волосы. Гавел посчитал это за «да».       — Так вот, Мил… Смерть всё равно неизбежна. И ты сам это прекрасно знаешь, — ландскнехт посмотрел в сторону леса.       Ворота были открыты — завозились тёплые вещи и продовольствие из соседних городов. А из леса так и тянуло смертью, но так манило туда… Будто сам Косарь тянет тебя за руку и ведёт навстречу смерти.       — Знаю. Но… Всё равно страшно, — Чехия посмотрел на Гавела. — Ты сам откуда родом?       — Из Чехии. Ты, смотря по имени, тоже? — наёмник оторвал взгляд от леса и поднял его на Милоша. Тот закивал. — Как приятно встретить ещё одного земляка…       — Адам тоже был из Чехии? — слово «был» ударило по душе ландскнехта, и чех это заметил.       Гавел не то, чтобы был слабаком, но иметь земляков в своём отряде это уже было везение. А теперь друг погиб прямо на глазах… Всё это очень ударило по Гавелу, но он пытался оставаться сильным. Плохо, конечно, выходило…       — Да, — отрезал наёмник.       Чехия уже проклял свой поганый язык за то, что вообще ответил Гавелу и продолжил разговор. Нужно было свалить или послать наёмника куда подальше! Но не смог.       — Прости, если сделал больно словами… Я лучше пойду, — Чехия уже собирался вставать, но его остановил сам Гавел.       — Передай капитану, что я скоро зайду. Есть у меня одна идея…

***

      Гюнтер прямым текстом матерился и орал на Гавела. Ишь, чего удумал: преподнести себя как «ёмкость для хранения» Иржи до конца битвы!       — Нет-нет-нет! Я не могу тебе это позволить! — кричал Гюнтер так, что слышно было даже в коридоре и даже при закрытой-то двери. — Гавел, ты же понимаешь, что обрекаешь себя на верную смерть?!       — Понимаю, херр капитан, — спокойным тоном отвечал наёмник. — и всё же я готов пойти на такую жертву. Ради Святой нашей матери Церкви и ради имени Божьего готов жизнь отдать.       — Нет, я не могу себе позволить одобрить это! — Швальбе уже отчаялся переубедить ландскнехта.       — Мне не нужно одобрение. Я просто предложил свою кандидатуру. У вас ещё есть время подумать, херр капитан, — Гавел вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.       Гюнтер опёрся на стену и начал сползать по ней. Если в другом случае он бы смог разубедить Гавела, то сейчас он понимал, что это невозможно. Несколько друзей умерли прямо на его глазах, а Гавел был довольно ранимым человеком, Швальбе сам не понимал, как взял того в Отряд…

***

      Все уже направлялись в лес. По дороге перекрестились и посетили похороненных товарищей. Кто-то тихо прошептал молитвы, кто-то обнял рядом стоящего и этим самым поддерживал его в такую минуту. Гюнтер стоял в стороне, не смея торопить товарищей. Время до рассвета ещё было, только совсем недавно наступила полночь. Да и совесть не позволяла.       В просьбе Гавела капитан отказал, на что сам наёмник улыбнулся и сказал: «я ожидал такой ответ, херр капитан».       Мирослав не мог понять, что не так. И что такое происходит рядом, оставляя неприятный осадок легкой досады пополам с недоумением. Долго соображал, минут десять, если не больше. Мог и дольше — обстановка располагала. Метель замела все следы на земле и прекратилась, выполнив свою цель. Вокруг расстилалось идеально гладкое поле, лишь у самого горизонта переходящее в темную стену.       Понимание пришло вдруг и сразу. Как часто и бывает. Первый раз за спиной сержанта Мирослава была такая сила — не два десятка орденских и не пять десятков стремянных стрельцов.       С сержантом в одном строю качались в седлах шесть десятков «Детей», плюс выжившие и запасные. Сотня «псов Господних», поддевших под привычные рясы посеребренные хауберки. И добровольцы из города. В этот раз больше, чем тридцать человек.       Наёмники и военная сила, вызванная как подкрепление, уже стояли на поляне. Пришлось потесниться, стран поставили в самый центр этого круга, чтобы в начале не мешались. Однако, Союза почему-то поставили впереди. Адольф этим был недоволен, но просто фыркнул. Из темноты уже показывались три сотни глаз, если не больше.       Хуго опять по привычке взялся за пику. Мирослав богохульствовал на родном языке, Кристина заряжала штуцер, Йожин взялся за тесак и вышел вперёд. Такое действие Святого Отца напрягло даже Гюнтера. Но потом капитан понял, зачем отец вышел вперёд…       Чёрная фигура отделилась от неровного строя врагов и зашагала к незваным гостям. Мирослав оскалился и крепче сжал рукоять пистолета.       Человек как человек. Ни клыков, ни алых глаз, светящихся адским пламенем. Гладко выбритый, с длинноватыми — до плеч — волосами, тронутыми сединой на висках. На поясе длинная испанская шпага и кинжал-дагасса.       Не доходя до девенаторов шагов двадцать, человек остановился и заговорил.       — Приветствую вас, мои враги. Старые, добрые враги…       Голос был тоже вполне обычным — только иногда срывался на странные нотки. Будто обладатель голоса долгое время говорил на ином наречии и теперь вспоминал обычную человеческую речь.       — Приветствую, наш враг, — Йожин сделал ещё шаг вперёд. — Давний, но не славный.       Иржи усмехнулся. «Что тут смешного?» — пронеслось в голове у Союза, стоявшего в первом ряду обороны.       — Что же вы хотите, слуги распятого? — Шварцвольф положил ладонь на рукоять кинжала.       — Склонись, сдавайся и следуй в оковах в Рим, — ответил Святой Отец. — Покайся в суде Инквизиции, и тебя будет ждать заслуженное наказание.       — Как будто это его остановит… — фыркнул Советы.       Иржи улыбнулся, чуть обнажив клыки. Йожин был непреклонен и сделал ещё шаг вперёд, оказываясь в десяти шагах от Шварцвольфа.       — Отступитесь, — отозвался Шварцвольф. — Уходите или умрёте все. И смерть станет лишь началом ваших страданий.       — Мы не сдадимся, нечисть ты поганая! — крикнул Гюнтер.       Человек обратил внимание на капитана и покачал головой. Швальбе не понял этого жеста, но не стал испытывать судьбу раньше времени. Иржи улыбнулся, показывая клыки, которые, казалось, удлинились, хотя это было сложно сказать при неверном свете Волчьего Солнца.       — Иного я и не ждал, — ответил Йожин с мрачным удовлетворением, доставая из-за спины тесак.       По рядам воинства Шварцвольфа прошло нестройное движение. У нечисти тоже есть свои сказания и страшные легенды. Немалая часть их посвящалась Трансильванскому Охотнику, Йожину-Расчленителю, что выходил против самых страшных вампиров, не оставляя ни кусочка от них после боя. Иржи Мясник собственной персоной стоял перед ними.       — Божий Суд? — осведомился Шварцвольф, шпага Жнеца сверкнула льдистым светом под умирающей луной.       — Нет. Бог милосерден и справедлив, — монах махнул ножом, как бы запугивая вервольфов, а тесак опустил почти до самой земли. — Но во мне милосердия не осталось. Так что — обычная резня.       Йожин улыбнулся, и лишь от его улыбки застыла кровь в жилах у самых ужасных и лютых оборотней, собственно что стояли за спиной хозяина.       — Иди сюда, трахнутый в жопу содомит, я порежу тебя на куски, — сказал монах и шагнул к противнику, поднимая нож.       — Вперёд! Убейте всех гадов! — заорал во всю глотку Мирослав и выстрелил, давая сигнал к началу.       И был бой. Страшный, как первый, и тут же забывшийся, как десятый. Умная память привычно прятала до поры основное, оставляя мелочи.       Вышибленный глаз, свисший на переплетении сосудов и жил, белые клыки в алой пасти, кровь, плескающая в лицо из обрубка шеи, суровый треск ломающихся костей, сминаемым настом откликающихся в ушах. Пробирающую до пяток боль, ударившую навылет. Победоносный вой почуявшего быструю победу, хлебнувшего неприятельской крови. И незамедлительно же — жалобный крик увидевшего скорую смерть щена.       А посреди безумной, чудовищной круговерти человек в рясе, сжимая тесак и длинный широкий нож, рубился с другим человеком, вооруженным шпагой и кинжалом. И не было места ни милосердию, ни христианскому состраданию в этой схватке лютых врагов.       Воины бились жестоко, не жалея никого из этих вервольфов, убивая одного за другим. Собственно, зачем их жалеть? Твари те ещё, не раз пытались уничтожить и Орден, и вообще извести род людской, так зачем их жалеть?       Советы тоже отбивался, как только мог. Но проглядел волчонка. Не добитый вервольф бросился со спины на коммуниста, вцепившись ему клыками в правый бок. Иосиф попытался отодрать этого паршивца от себя, но сделал только хуже. Вервольф вцепился настолько сильно, что когда Союз всё-таки оттянул его от себя, оторвал кусок плоти с мясом. Советы упал на снег, но всё ещё держал волка, надеясь свернуть тому шею свободной рукой.       — Побереги-и-ись! — крикнул Рейх, вскидывая пистоль.       Выстрел прогремел почти сразу же, как русский бросил вервольфа подальше от себя. Сам Союз схватился за рану, ещё надеясь остановить кровь. Рейх подходил, отмахиваясь от других вервольфов саблей и срубая им башки на ходу.       — Ты как? — спросил немец, переводя дыхание.       — А ты как думаешь? — прошипел коммунист, тихо матеря всё и вся.       Немец хмыкнул. Он знал, что помочь Союзу сейчас невозможно. Да и некогда… Безумная карусель боя крутилась, унося одну жизнь за другой. И в этом круговороте было сложно сообразить что делать и как помочь товарищу. Если, конечно, ему ещё можно помочь…       Советы посмотрел наверх. Скоро должно было наступить утро, но, как назло, тучи закрыли луну. Мутный свет «Волчьего Солнца» сквозь тучи давал хоть какие-то очертания боя, человеческих и волчьих тел на снегу… Коммунист не хотел покидать этот мир раньше Третьего, хотел надавать сначала леща за всё, что тот сделал русскому, и только потом умирать. Кровь стремительно покидала тело Союза, и он сам это хорошо понимал.       Рейх снова отмахивался от вервольфов, срубая башки и, для надёжности, стреляя волкам в головы. Рука уже ныла от постоянной активности, но её хозяин будто не замечал этого. Он, сам того не осознавая, давал и коммунисту пожить подольше. Хотя б вервольфы не разорвут… Хреновая смерть вышла бы.       — Не подыхай, слышишь? — окликнул русского Третий, срубая новому вервольфу башку. — Погоди, сейчас, Хуго найду…       — Это бесполезно… — сказал Союз, улыбнувшись. — Я уже вижу белый свет… Рейх, будь любезен — добей меня.       Эта просьба хоть и не шокировала немца, но руки предательски дрожали из-за переутомления. Пальцы еле сжимали рукоять сабли и пистолета. Третий увидел нового врага и, быстро зарядив пистоль, выстрелил. Тушка полетела чуть в сторону.       Немец подошёл к Союзу и закинул саблю в ножны. Коммунист как будто ждал чего-то, смотря на Рейха.       — Было приятно биться с тобой наравне, коммуняка… — нацист зарядил пистолет и направил его на русского.       — Если вернёшься обратно, передай детям, что я их любил, — Советы закрыл глаза.       Выстрел. Пуля попала точно в голову. Это была лёгкая смерть для Союза, но он сражался достойно.       Думать об этом времени не было. Рейх вновь достал из ножен саблю и принялся рубить вервольфов на кусочки. Карусель боя крутилась, вновь унося одну жизнь за другой. Падали люди, падали слуги Шварцвольфа. Потери, как подметил немец, со стороны Иржи были очень большие. Один человек убивал от пяти до двадцати вервольфов, что приносило с одной стороны — пользу для людей, ведь войско Шварцвольфа редело. С другой — беды, ведь можно проворонить волка сзади. Минусов на войне куда больше, чем плюсов — это знал каждый человек.       Все закончилось как-то сразу, вдруг. Отец Йожин тяжело осел в снег, дыхание его было трудно и прерывисто, кровь стекала по рясе и протаивала в истоптанном снегу глубокие дорожки. Тесак выпал из ослабевшей руки. Утонул в снегу по рукоять нож.       — Отец! — вскрикнул Гюнтер, подрываясь с места.       «Только не это!» — мысленно кричал капитан. Он не хотел наблюдать смерть родителя, тем более — в битве. Потери и так были огромные, а тут ещё лишиться отца прямо на глазах… Гюнтер не хотел этого.       Шварцвольф сделал несколько шагов, шатаясь. И, не удержавшись, упал на колени. Его левая рука висела плетью, ужасно распоротая от плеча до кисти тесаком. Кожаный жилет и скрытая под ним кольчуга висели отрепками — нож Расчленителя резал не хуже карательского топора. Большие чёрно-красные капли падали в снег частым градом.       — Господь, прости меня… — прошептал монах, глядя в небо, предрассветно светлеющее. — Прости за грехи мои…       — Отец, нет-нет-нет… — Гюнтер взял Йожина за руку. — Прошу, нет…       — Г-Гюнтер, и ты прости меня… я…       Он не договорил. Голова Йожина склонилась к груди, и Трансильванский Охотник умолк навеки.              Возвысив к небу мертвенно-бледное лицо, Иржи страшно, отчаянно завыл, и ничего человеческого не осталось в его гласе, лишь сумасшедшее уныние нелюдя. А затем Шварцвольф заговорил, пламенными буквами отпечатывая слова в памяти тех, кто его слышал. «Не будет вам с сих пор ни крыши, ни порога, ни у вас, ни у детей, ни у ближних, ни у дальних, ни у кровников, ни у чужих гнить родам вашим до веку, всем вместе и каждому в отдельности, ни дела, ни добра, ни жизни, сдохли вы, нет, вас в могиле черви жрут, и вас и дела ваши, ни до огня, ни до воды, ни до земли, ни до света вам гниль, тьма и нежить, вам впредь и до веку, покуда вода течёт, покуда земля родит покуда небесное светило светит, покуда огонь греет…»       — Заткни хайло, пустомеля… — Вольфрам ступал тяжело, неся на плече меч.       Клинок цвайхандера иззубрился, кожаная обмотка рукояти покоробилась, пропитавшись стекающей с клинка кровью. Встав за спиной Шварцвольфа, доппельзольднер поднял клинок и резко взмахнул им, как косой, разворачиваясь всем корпусом. Ландскнехт сильно устал, но искусство того, кто не раз в одиночку врубался в лес вражьих пик, не растеряешь за одну ночь. Пусть даже и длиной она — в вечность.       Привычно и буднично хлопнул тяжелый рейтарский пистолет, разряженный Мирославом в отсеченную голову. Чтобы наверняка, дабы «Детям» не пришлось делать работу в третий раз.

***

      Комната Швальбе. Он стоит спиной к двери, смотря в окно. Снег растаял, вновь стало тепло. Зимний Виноградник сожжён. Теперь никто из слуг Иржи не сможет вновь возродить его.       Но какой ценой? Потери Ордена были огромными — каждый четвёртый был убит, десятки получили ранения. Добровольцев вернулось домой только двадцать из ста четырнадцати…       — Капитан… — тихо промолвил немец, стоя сзади Гюнтера.       Сам капитан был подавлен. Такие потери, смерть отца на его глазах…       — Что такое? — Швальбе не повернулся.       — Лошади готовы. Уже пора собираться обратно, херр капитан… — Третий посмотрел на стол.       Карта уже была аккуратно свёрнута, рядом лежал какой-то мешочек. Рейх подошёл ближе, и вновь заметил рисунок.       — Хорошо. Скажи, что я скоро буду, — Гюнтер повернулся и заметил, что Адольф разглядывает что-то.       — Кто это рисовал? — спросил немец, поднимая взгляд на капитана.       Швальбе сам не заметил, как улыбнулся. Воспоминания накрыли волной. Детство с отцом, прогулки, учёба… Всё это в подробностях помнил Гюнтер.       — Я, — улыбка начала спадать, но приятный осадок остался.       — Ого… Хотите, я вас также нарисую? С Йожином, — Рейх вновь посмотрел на картинку. — Как бы на память…       — Если можешь, конечно, то я не против, — Швальбе направился к выходу. — Пошевеливайся!       Немец улыбнулся и, достав из-за пазухи пергамент, начал угольком делать набросок. Мало ли, вдруг забудет, что было вырезано на столе! И капитану поможет. Ему тяжело, это Третий понимал…

***

      Что ждёт их дальше? И так большая часть Ордена потеряна, а задания-то будут, это точно… Какие битвы будут в будущем? Что будет с самим Орденом Deus Venantium?.. На эти вопросы не находилось ответов со стороны наёмников…       А что с территориями стран? Территорией тех, кто умер? И как они, Дьявол дери, оказались здесь?.. Эти вопросы всплывали в головах выживших стран, но оставались безответными. И только Польша мог понять, почему они оказались здесь. Правда, понял он это слишком поздно…