...

1 июля 2018 года 19:33 Рабочий день медленно близился к концу. Часовые стрелки мерно отсчитывали секунды и минуты, лениво ползя по циферблату. До заветных двадцати-ноль-ноль оставалось чуть меньше получаса: в комнате за стеной довольно мяукал подобранный недавно котенок, лакающий положенную ему порцию молока, в одной из клеток трещал говорливый попугай, а в небольшом аквариуме у самой дальней стены беззвучно рассекали воду золотистые рыбки-барбусы. За стеклянной дверью маленького зоомагазина торопились куда-то люди: кто-то бежал поскорее с работы домой, не замечая ничего вокруг, кто-то неторопливо шагал мимо ярких витрин, иногда заглядывая в окна, а кто-то, поддавшись новенькой рекламе, даже заходил поглядеть на милых питомцев или прикупить чего-то для своих. Колокольчик над дверью звонко оповестил о новом посетителе, и Чифую уже по инерции натянул на свое уставшее лицо дежурную улыбку и спешно отряхнул руками слегка испачканный светло-розовый фартук. И кого только принесло в такой час? Он ведь думал закрыться сегодня пораньше.       — Добро пожаловать в наш магазин! Чем я могу вам помочь? — заученная фраза привычно слетела с губ. Парень одним движением поправил коробки с кормом на средней полке и сразу же обернулся в сторону входа, готовый добродушно поприветствовать позднего клиента, но тут же застыл на месте, растерянно произнося имя своего неожиданного гостя: — Дракен? Черноволосый мужчина стоял у двери, небрежно засунув руки в карманы, и в ответ на вопрос Мацуно он лишь молча кивнул, то ли в знак приветствия, то ли в знак подтверждения собственной личности. Лицо его, спрятанное за свисающими вниз темными прядями, не выражало совершенно никаких эмоций: губы были плотно поджаты, взгляд рассеянно блуждал по комнате. Рюгуджи продолжал рассматривать товары на полках, пытаясь изобразить заинтересованность, но глаза его по-прежнему казались пустыми, почти стеклянными, будто бы тот смотрел сквозь предметы и стены, а мысли его тем временем находились где-то далеко-далеко отсюда.       — Не подумай, что я не рад тебя видеть, но… — Чифую отчего-то стушевался, столь внезапный визит в самом конце рабочего дня действительно застал его врасплох. Но что пугало куда сильнее, так это то, что Дракен никогда не имел за собой привычки тревожить кого-то без веской причины. — Что ты здесь делаешь? Паника медленно нарастала в груди. Кен не ответил. Лишь как-то тяжело выдохнул, с трудом избегая пристального взгляда старого друга, и устало прикрыл глаза. Такое поведение лишь подтвердило изначальное предположение Чифую. Противно заскреблись кошки. Не те, с которыми в соседней комнате уже битый час возился Казутора, а те, что оживали в потаенных уголках души в самые страшные жизненные моменты и начинали неистово терзать живую плоть когтями. Сердце предательски заныло. Что-то случилось, что-то случилось, что-то случилось… Мысли не давали Чифую покоя. Они мешались и путались, собирались в до ужаса противную липкую массу. А дурное предчувствие с каждой секундой этой гнетущей, удушающей тишины становилось лишь только сильнее.       — Э-э-э-э… Ты хочешь завести питомца? — прервав и без того затянувшееся молчание, неловко уточнил Чифую. Его голос дрожал и звучал где-то на тон, а то и на два выше обычного, хотя молодой человек отчаянно пытался скрыть ото всех свое волнение. И все же нервы брали свое.       — Нет, — тут же отозвался мужчина. — Я пришел сюда не за этим.       — Тогда зач-…       — Такемучи, — вдруг выпалил Дракен. — Он… И сразу же замолчал. Такемучи? Сердце забилось в два раза чаще. Громче. Чифую буквально слышал свой собственный пульс, со звучным гулом отдающийся в висках. Дыхание его сбилось, живот неприятно потянуло вниз, а мысли в его голове закружились так рьяно, словно бы стая разбушевавшихся птиц внутри его тела грозилась с корнями выломать клетку. Мацуно лишь слабо улыбнулся, каким-то чудом найдя в себе силы переспросить вслух.       — Такемучи? — и следом тут же добавил, будто стараясь утешить самого себя: — Что там с ним? Он умудрился вляпаться в какие-то неприятности накануне собственной свадьбы? Ох, ну веди давай сюда этого дебича! Мужчина даже не дернулся. Чифую вытянулся и посмотрел на входную дверь с таким отчаянием, будто бы от нее зависела вся его последующая жизнь. Но внутрь так никто и не зашел.       — Такемучи не придет, Чифу.       — А? Почему это? Дракен стиснул зубы и сжал кулаки так сильно, что на тыльной стороне его ладони проявились сине-зеленые линии вен. Он наконец поднял свои глаза. И Чифую вдруг так ясно все понял. Просто по взгляду. Одному единственному чертовому взгляду. Улыбка медленно сползла с его лица. Мацуно затаил дыхание. Не говори этого, не говори этого, только не говори… Пока ты молчишь, все по-прежнему хорошо. Пока ты молчишь, у меня все еще есть надежда. Пока ты-…       — Чифую, Такемучи умер вчера ночью. …молчишь, я все еще верю, что он жив. В соседней комнате что-то с оглушительным грохотом разбилось о кафельный пол. Казутора тотчас появился в дверном проеме, запыханный и испуганный, и уставился на Дракена с тем же выражением лица, с каким сейчас уже смотрел на него Чифую.       — Что ты сказал?.. — отрешенно переспросил Мацуно, хотя прекрасно расслышал каждое гребанное слово.       — Он узнал про Майки и вздумал его спасать, вы ведь и сами знаете, — Дракен осторожно продолжил, но было нетрудно заметить, что с каждым новым предложением его голос все больше ломался, хрипел, постепенно терял свою былую громкость. Каждое слово давалось ему все тяжелее. — Я только что говорил с Наото, и он рассказал, что вчера ночью его и еще нескольких копов срочно вызвали в здание бывшего боулинга из-за того, что очевидцы сообщили диспетчеру о попытке суицида. Они приехали довольно быстро, но… было уже слишком поздно. Внизу на тротуаре было тело Майки, он… разбился насмерть, падая вниз, а на крыше… на крыше они нашли Такемучи. В него выстрелили трижды. Трижды, да… Ровно три раза. И, представляете, — Дракен как-то нервно посмеялся, качая головой. — Его тело было на самом краю, а рука свисала с ободка. Видимо, этот кретин даже на грани собственной смерти пытался удержать Майки. Как же это было похоже на их Такемучи. Феерически идиотский поступок.       — Ты сказал, что он умер вчера ночью, — тихо уточнил Казутора, и Кен согласно кивнул в ответ. — Тогда, почему ты сообщаешь нам об этом только сейчас?       — Я был на опознании вместе с Хиной, Наото и матерью Такемучи, а после целый день помогал им с документами и… всякой прочей необходимой хуйней для организации похорон. Хина настаивала, чтобы мы пока никому не говорили, потому что… Она все еще верит, что Такемучи просто нашел какой-то способ вернуться в прошлое, и он обязательно проснется через пару дней или недель.       — Способ вернуться в прошлое? О чем ты? — непонимающе переспросил Ханемия, но двое друзей успешно его проигнорировали.       — А ведь верно, — Чифую крепко вцепился руками в прилавок и отчаянно закивал головой, широко улыбаясь, несмотря на то, что слезы уже вовсю лились по его щекам. Ему так нужен был шанс, за который можно было бы ухватиться. Хотя бы один-единственный шанс. — Он точно не мог умереть, Дракен! Это ведь Такемучи! Наверняка сейчас уже прибежал ко мне пятнадцатилетнему весь в слезах и обо всем рассказывает! Но и его у него отобрали. Оборвали последнюю ниточку надежды. Дракен был непоколебим.       — Он мертв по всем показателям. Наото подтвердил, что даже если он и сумел каким-то образом переместиться, то в это будущее ему уж точно уже не вернуться. И даже если он сумеет что-то кардинально изменить, мы об этом уже не узнаем. И чтобы мы ни делали, Чифую, в нашей реальности… Такемучи умер. «Умер», — эхом отозвалось в голове. Какое до жути странное слово. И как же так возможно?.. Вот жил себе человек, ходил по земле, как и все, говорил и дышал — и тут вдруг, умер. Раз — и нет человека. И ведь не было никакого предчувствия, не было ни знаков свыше, ни идиотских примет — не было ничего, о чем так трубили любимые манги. Такемучи просто вмиг не стало. В самый обычный, ничего не предвещающий день. И в ту ночь, когда его сердце остановилось, Чифую совершенно спокойно спал в своей постели и видел десятый сон.       — Но я пришел не только за этим, — продолжил Дракен. — Наото сказал мне, что передал Такемучи лишь часть информации про нынешнюю «Брахму». И среди этих документов не было ничего о местонахождении Майки. Его друзья со школы тоже не в курсе, хотя и помогали ему в поисках, но, как я понял, они тоже ничего не узнали. Так что у меня… остался всего один вопрос, — кулаки Дракена стянулись крепче прежнего, и он нахмурился так сильно, что над переносицей у него засела глубокая морщина. — Кто-то из вас рассказал ему об этом? Или он сам умудрился об этом узнать?       — Нет, мы точно ничего ему не гов-… — начал было Чифую. И вдруг вспомнил, как около двух месяцев назад, после того, как Такемучи впервые заявил им о своем намерении разыскать Майки, Мацуно посоветовал ему быть взрослее, подумать о своей невесте и наконец отпустить Майки с миром, с чем сам Ханагаки явно был не очень-то согласен. Когда он ушел, Казутора отправился за ним следом, и с тех пор они с Такемучи довольно часто зависали в их магазине вместе, все переговаривались и тайно переглядывались, расходясь почти в тот же момент, как Чифую удавалось поймать их на этом. Он молча оглянулся на Казутору. Тот стоял, как олень, и беспомощно шевелил губами в попытках объясниться, а может он и говорил, но Чифую, вероятно, ничего уже не слышал. Белый шум трещал в его ушах, взгляд застелила туманная пелена, и молодой человек просто отупленно смотрел на Казутору совершенно пустыми мертвыми глазами.       — Это ты? — напрямую спросил Чифую, сжимая край тумбы еще сильнее, и Казутора громко сглотнул, испуганно отходя назад.       — Чифую, я…       — Это ведь ты, да? — уже громче повторил Мацуно.       — Я сказал ему, что бы он остановился! — тут же начал оправдывать парень. — Чифую, я… Я предупреждал его, клянусь! Я не хотел, чтобы все так вышло!       — Зачем?.. Зачем ты сказал ему, черт возьми?!       — Я просто хотел помочь! Я… Я ведь…       — Чифую, стой! — крикнул Дракен. Но Мацуно уже упрямо двигался в сторону Казуторы, несмотря на все попытки Кена остановить его. Громко крича, он высоко замахнулся кулаком, заставляя Ханемию еще сильнее вжаться в дверной косяк и от страха зажмурить глаза. Парень ожидал удара по лицу, но тот всего за три сантиметра от носа вдруг сместился в сторону и смачно пришелся по близлежащей стене. Чужая рука, сомкнутая в кулак, медленно разжалась и беспомощно свисла вниз. Чифую немного отшатнулся назад и, оскалившись, ненавистно взглянул в глаза напротив.       — Прости, Чифую, — едва слышно прошептал Казутора, попытавшись дотянуться до приятеля. Тот сразу же отпрянул от прикосновения. — Прошу, прости… Мне правда очень жаль! В ответ Мацуно одним движением снес с полки несколько пачек корма, а затем откинул вглубь комнаты небольшое плетеное кресло. Оно случайно задело какие-то стеклянные банки, стоявшие на тумбочке, и те мигом упали на пол, вдребезги разбившись.       — Убирайся. Убирайся сейчас же, — пытаясь отдышаться, вымученно произнес Чифую, но когда Казутора и через минуту не сдвинулся с места, он снова неистово взревел: — Я сказал, пошел вон отсюда! Дверь и вправду через минуту захлопнулась, и тогда парень, оставшись лишь в компании Кена, беспомощно упал на колени, вцепился пальцами в волосы и яростно потянул их вниз. Хотелось завыть от отчаяния и боли, хотелось рвать и метать, не жалея ни собственных кулаков, ни энергии, хотелось просто забиться в угол и долго несчастно плакать. Но сил не хватало даже на это. Все повторяется, все повторяется, все повторяется… Чифую закрыл руками уши и крепко зажмурился. Счастливый образ погибшего друга так ясно стоял перед его глазами. Его звонкий голос кружился песней в трещащей от боли голове. Зачем же ты так, Такемучи? Зачем же ты оставил меня? Почему ты ушел один, хотя прекрасно знал, что я последую за тобой, куда бы ты ни решил отправиться? А может, именно поэтому? Ты снова захотел всех спасти, я прав? И меня тоже? И снова вляпался во все это дерьмо в одиночку? Какой ты же все-таки тупица, Такемучи! Вот стоял бы ты сейчас здесь передо мной, побитый и покалеченный, но живой… И я обязательно надрал бы тебе задницу. Я бы убил тебя собственными руками, слышишь? Что же ты наделал, Таке? Что же ты наделал?.. ***       — Чифую, — Хина мягко окликнула его, осторожно касаясь ладонью плеча. На ней, непоколебимо счастливой и радостной даже в самые худшие времена, сегодня не было лица. Ее заплывшие и красные от слез морганитовые глаза смотрели на Чифую потерянно, ее улыбка казалась ему вымученной, ее голос — до боли охрипшим. Она произнесла одними лишь губами: — Спасибо, что ты пришел. Такемичи был бы очень рад. Мацуно кивнул, улыбаясь также натянуто, как и Хината, и неспешно поплелся следом за ней. За двенадцать лет томительного ожидания они и вправду сумели немного сблизиться: в самые тоскливые и одинокие вечера они порою пили ягодный чай на ее балконе и очень много говорили о Такемичи, мечтательно представляя, каким же будет их будущее после его возвращения. Хината говорила о свадьбе и детях, а Чифую грезил о дружбе на всю долгую-долгую жизнь — они с Такемучи ведь и через огонь, и через медные трубы и только вместе — и Тачибана смеялась ему в ответ, уверяя, что их любимый герой непременно выберет Чифую и на роль свидетеля, и на роль главного друга семьи. И он смеялся вместе с ней, потому что был чертовски с этим согласен. «За наше счастливое будущее!» — произнес он однажды, и Хината, хихикая, уверенно ему закивала: «За будущее, в котором все обязательно будет хорошо!». А теперь они были здесь. Чифую, наверное, никогда бы и не подумал, что спустя всего три месяца после возвращения Такемучи им придется оказаться на его похоронах. На фотографии, оплетенной белыми цветами, Ханагаки как всегда тепло улыбался. Прямо как живой. Смотрел на всех своими удивительно большими голубыми глазами и лыбился, точно ребенок, который придумал хитроумную шалость и теперь коварно наблюдал за ее исполнением. Казалось, он вот-вот появится на пороге и засмеется звонко-звонко, рассказывая об очередном своем приключении, а после заревет без стеснения в три ручья и тут же бросится всех обнимать. И Чифую, конечно, обнимет его в ответ — крепко-крепко, не отпуская ни на мгновение — и произнесет очень четко и ясно: «ну и засранец же ты, Такемучи, напугал до усрачки!». Но дверь уже заперта. И больше никто не придет. Хина рыдает на коленях у открытого гроба, громко и во весь голос, и Наото придерживает ее за плечи, хотя и сам едва ли в шаге от того, чтобы не упасть за ней следом. И ему так хочется отчаянно закричать: «Я горжусь тобой, Такемичи!». И вместе с тем ударить этого идиота так сильно, чтобы он умер и во второй раз, лишь за то, что он весь такой из себя до безумия правильный и стремится спасти всех вокруг, но только не себя самого. Наото о многом хотел бы сказать. Но только Такемичи все равно уже ничего не услышит. Дракен сидит в самом первом ряду с опущенной головой и молча стискивает зубы. Ведь он не смог, не остановил его, хотя должен был, а теперь сидит здесь живой и здоровый, как ни в чем не бывало, хотя всегда был одним из тех, кому судьбой было предписано умереть. А Такемучи мертв. И мертв навсегда. И Майки в соседнем зале тоже совсем не дышит. И когда подходит его очередь, Дракен просто приближается к гробу и низко кланяется, будто бы утверждая без слов — спасибо тебе за все, Такемучи, спасибо за то, что ты боролся за всех нас до самого конца — и тут же отходит в сторону. А Мицуя, наоборот, задерживается подольше, нарочито качает головой, утирая подступившие слезы: «Вот же дурак ты, Такемучи, свадебный костюм и на похороны, черт бы побрал такого идиота!». Хаккай стоит рядом с Юзухой, успокаивающе потирая ее спину, и тихо приговаривает, что плакать им сейчас совсем не стыдно. Плакать можно и даже нужно, потому что слезы — доказано и проверено множество раз — это уж точно не признак слабости.       — Помнишь, ты однажды сказал мне, что больнее всего — это быть одному? — говорит младший Шиба. — И ты умер почти в одиночестве, страшной и мучительной смертью, но я надеюсь, что в этот момент, Такемучи… Ты знал, что ты все-таки не один. У тебя всегда были мы. И я тебя не забуду. Ты навсегда мой герой. Злюка плачет взахлеб, и Улыбашка сжимает его плечо из самых последних сил, а после утыкается в него носом и тоже беззвучно плачет. Его улыбка стерта, смыта и выброшена, и он вспоминает тот самый день, когда Ханагаки в последний раз заказал у них белое и черное тонкоцу, а после еще долго нахваливал каждое блюдо. Он сказал, что у них очень здорово получается и пообещал, что постарается заходить к ним как можно чаще. Но он, конечно, уже никогда не придет. Инуи знал, что есть звезды на небе, что ярко горят и сгорают мучительно быстро. Ведь именно такими были для него Такемичи Ханагаки и Шиничиро Сано. Инуи больше не за кем следовать, он снова разбит и снова бесконечно потерян, и слезы сами наворачиваются на глаза, но на этот раз он знает уже наверняка — благодаря усилиям Ханагаки, его будущее уже не будет обречено на провал. Он свободен от оков и терзаний прошлого, он теперь не один и имеет достаточно сил, что двигаться дальше. И почему-то он смотрит теперь на чужие прикрытые веки и чувствует только спокойствие: ведь где-то там, между небом и землей, первое и последнее поколение «Черных Драконов» сомкнутся в едином порыве. И Шиничиро позаботится о Такемичи. Обязательно позаботится. Пэян и Пачин сидят в середине зала, омраченно понурив головы, вместе с ними и школьные друзья Такемичи, а Казутора тихо умещается на самом последнем ряду — подальше от чужих глаз и собственной удушающей вины — и рядом с ним незаметно усаживается Тайджю, бормоча себе под нос какие-то невнятные молитвы. И черт его знает, что он вообще здесь забыл, но он все-таки здесь, потому что Такемичи Ханагаки был чрезмерно уважаем даже среди собственных врагов. Чифую подходит не сразу, а немного погодя, одним из последних, когда народу в маленьком зале становится хоть немного поменьше. Казалось, Такемичи знал каждый в округе, потому что людей здесь действительно было нескончаемое множество. Но когда им все же удается остаться практически наедине, у Мацуно все-таки сдают нервы. Он плачет навзрыд, задыхаясь — так, как не плакал, наверное, со дня смерти Баджи — и во второй раз в жизни ему кажется, что все внутри него прямо сейчас безбожно ломается. Он тянется дрожащими руками к черным волосам Ханагаки, к его рукам и закрытым глазам, он беспомощно шепчет: «ну же, Такемучи, открой глаза!». И его будто молния ударяет. А знал ли Такемичи? Он хотя бы знал, насколько ценен он был для всех них, а особенно для Чифую? Он всегда так счастливо благодарил его за помощь и поддержку, так кричал о том, какой же Мацуно все-таки замечательный друг, но ведь Чифую… Он так и не сказал того же в ответ! Все твердил ему: партнеры, партнеры, партнеры… Ведь, казалось, найдется же время, да? Завтра или через пару деньков, а может и через все двенадцать лет, когда буря уляжется, когда все проблемы наконец окажутся далеко позади, а впереди у них будет лишь долгая и счастливая жизнь. И времени будет достаточно. Чифую успеет. Он обязательно успеет обо всем ему сказать. Но он ни черта не успел. Снова. Его рука вмиг оказывается на чужом плече.       — Прости меня, мой друг… — признается он. — Ты очень хорошо постарался, пора и немного отдохнуть. Никто в этом зале больше не улыбается — улыбается лишь Такемичи. Его холодные губы изогнуты в навеки застывшей теплой усмешке. Его темные волосы как всегда небрежно растрепаны, его руки крепко сложены у него на груди, а глаза навсегда закрыты. *** По иронии судьбы, могилы Баджи и Такемичи оказываются в одном ряду, всего через одно чужое надгробие. Чифую навещает их, наверное, даже слишком часто. В их компании, как бы забавно это ни звучало, он чувствовал себя не таким одиноким. Быть может, у Чифую просто не было больше сил, чтобы держаться на плаву. Он был разбит и окончательно сломлен. От Баджи осталась лишь никчемная мечта о зоомагазине, которую Чифую так старательно пытался воплотить в жизнь, Такемичи же ушел безвозвратно, не оставив Мацуно и ниточки, за которую можно было бы уцепиться. А потому в один момент он просто сдался: бросил работу, бросил учебу, бросил всех своих друзей и целиком замкнулся в себе. Казалось, ничего уже не имеет смысла: эта жизнь не его, эта мечта ему не принадлежит, а эти жалкие люди вокруг ему и вовсе чужды и омерзительны. Он злился на Казутору снова, он, наверное, даже ненавидел его, хотя и прекрасно знал, насколько глупы и ничтожны были все эти чувства. Никто не был виновен. Такемичи сам принял для себя это решение и сам же стал заложником собственных стремлений. Чифую был уверен: дай ему волю, и он даже мертвым ринулся бы всех спасать. Такой уж вот он человек. Был. И все же…       — Благими намерения выстлана дорога в ад, так ведь говорят? Как забавно, — парень в очередной раз сидит по-турецки перед этой могилой и весело о чем-то рассуждает. Он теперь мастерски делит лапшу на троих и при этом истерично посмеивается, как всегда забирая для своей порции самую меньшую часть. Все для любимых друзей. — Что же, надеюсь, ты все же в раю, Такемучи. Потому что как иначе Баджи-сан сможет отпиздить тебя по самое не могу, если уж я не дотягиваюсь? Ханагаки Такемичи. Плаксивому герою, бессмертному королю, лучшему другу и любимому. Наша душа навеки с тобой. 1991 — 2018 Покойся с миром, наш герой. Он смотрит на надгробие пару секунд, и силуэт короткостриженого темноволосого парня появляется сам по себе, усаживается недалеко от Чифую и возмущенно заглядывает в его глаза, шутливо толкая в бок рукой.       — Ой, да ладно тебе, Таке, я же шучу, не надо так на меня смотреть! Эй, Баджи-сан, — он едва отклоняется назад, чтобы поймать глазами находящуюся рядом вторую могилу. Образ Кейске шагает навстречу и глухо смеется ему в ответ. — Пригляди там за этим раздолбаем, ладненько? Он же у нас совсем как ребенок! — Чифую возвращается в исходное положение и громко хихикает, быстрым движением треплет по голове сидящего рядом Такемичи. — Вот увидите, придет время, и я вас двоих порешаю за то, что бросили меня тут одного! Вы два дебила! Он ненароком задумывается: наверное, из них троих получились бы классные друзья. По крайней мере, Чифую бы очень этого хотелось.       — Эх, — Мацуно подпирает щеку рукой и тихо вздыхает. — И все же, я очень надеюсь, что вам весело там вдвоем. Подождите и меня немного, ладно? Будем веселиться хоть целую вечность! Мне ведь… — он замолкает, голос наконец-то срывается. — …так о многом хочется вам рассказать. И так день изо дня: беззаботный смех сменяется горьким плачем, все разговоры неизменно перетекают в рыдания, а когда слезы все же заканчиваются, внутри у Чифую остается лишь горькая пустота. Такая большая зияющая дыра прямо посередине груди — только руку в нее запусти и тут же вытянешь сердце — но Мацуно и так, и так не жилец, так что в загнившем истерзанном органе больше и нет никакой необходимости. Все его чувства вырвали разом с корнями и похоронили под толстым слоем могильной земли. Ему уже не больно и даже совсем не страшно. Но, наверное, так даже хуже. Чифую просто один, и он просто совершенно несчастен. И весь мир для него — лишь бесцветная серая масса. Образы друзей в его памяти постепенно стираются, размываются, будто следы на песке, унесенные в море волной, и Чифую таскает за собой в бумажнике их потертые временем фотографии, в отчаянной надежде не забыть родные черты лица. И вот однажды что-то меняется. Ноябрьский дождь безжалостно бьет по камням, капли со звоном отскакивают в сторону, но даже сквозь шум и грохот осенней непогоды Чифую удается различить едва слышное жалобное мяуканье. Он с непониманием оглядывается вокруг себя. Исхудалые и облезлые, промокшие до нитки под проливным дождем, два маленьких котенка настойчиво ластятся к его ногам, желая обратить на себя внимание, и сердце его замирает, к горлу вновь подступают забытые слезы, когда две пары глаз — золотистых и холодно-голубых — смотрят на него с мольбой и надеждой.       — Чифую, — чей-то знакомый голос раздается прямо над ухом, и над сидящим на холодной земле человеком тут же раскрывается темный зонт. Мацуно медленно поднимает голову. Казутора Ханемия стоит над ним, дружелюбно протягивая руку. Он тихо произносит: — Пойдем домой.