3. Прегрешение

      Святилище Кланов возвышалось за городом мрачной массивной громадой, хищно скалясь острыми зубцами своих парапетов. Пламя жаровен подсвечивало цветные штандарты с белыми глифами клановых гербов, колыхавшиеся от легкого ветерка и горячего воздуха. Звезды перемигивались в черном небе. Огромные, в десяток человеческих ростов, окованные сталью ворота приглашающе распахнуты в подсвеченную пламенем темноту. Кавалькада неторопливо втягивается внутрь, и стражники-думахимы в украшенной серебряной чеканкой броне налегают на створы, замыкая проход за последним всадником.       Ворота лязгнули, и узор оковки сложился в выгнувший острые, так похожие на нетопыриные крылья Императорский герб.       Копыта скакунов гулко цокали во мраке перехода, позвякивало железо.       Разиель наливался дурными предчувствиями, неспособный ощутить Волю Мастера или хотя бы дотянуться до нее, чтобы ощутить благоволящее касание Его мощи.       Что-то было глубоко не так.       К тому же, он опоздал и прибыл последним из Братьев. Недопустимо.       Он чуял, что все пятеро предстали перед Престолом и ждут. А ведь это всегда только его прерогатива — благосклонно взирать на опоздавших! Но увы, цикл эволюции иногда диктует свои правила.       Никто не знал, почему все происходит именно так со времен, когда первые каиниты раскрыли глаза в ночи, поднявшись из своих мягких кожистых коконов. Ходили легенды, что Мастер, как и все бессмертные, некогда был человеком. Обыкновенным поместным феодалом, каких в те времена можно было встретить на каждом мало-мальски крупном клочке земли. Но потом некромант поднял его в качестве Дитя Ночи, и с тех пор от океана до океана гремела слава завоевателя и повелителя тысяч немертвых. И был заведен порядок — раз на несколько десятилетий Мастер скрывался от любых глаз, чтобы, спустя пару месяцев вернуться к своим детям уже… иным, диктуя тем самым новый виток преображения всему Роду, от старших к младшим. Раз за разом, десятилетие за десятилетием вымывалось человеческое из тел и душ, превращая всех их в нечто… священное, так говорили. В нечто, подобное древним богам. Далеко не сразу изменения появлялись во внешности, и далеко не всегда, зачастую, сказываясь только на разуме. Никто не мог предсказать, как повернется лик капризной Удачи лично к нему. В очередной раз ложась в кокон, и сам Разиель не знал, чем завершится цикл.       Чуть больше недели назад его мир изменился навсегда.       Сегодня, кажется, грозил рухнуть. Мастер не отвечал на его молчаливые призывы.       Всадники, между тем, вытекли черно-алой змеей во внутренний двор гигантского шестигранника Святилища и спешились, передав верховых химер гвардейцам из своих. Все и всегда предпочитали иметь дело только со своей клановой частью гвардии Императора. Как и все прочие, вновь прибывшие разиелимы держались одной стаей, косясь на шепчущихся «соседей». Женщин среди собравшихся почти не было. Разве что среди рахабимской свиты, но у этих так сходу и не разберешь где кто — все лица скуластые, округлые, с раскосыми глазами. Рахаб родом откуда-то с югов, и кланники перенимали его черты. Кое-кто пговаривал даже, что на мужчин и женщин они с некоторых пор вообще не делятся, но кто ж возьмется проверять…       Разиель молча развернулся и зашагал вглубь Святилища, через внутренний двор и резную аркаду к каменным дверям главного зала, сделав вид, что не слышит быстрых шепотков за спиной.              Первый Паладин шел, высоко вскинув голову, и его породистое лицо потомственного аристократа хранило строго приличествующее выражение. Любое иное сейчас недопустимо. Опасно. Ни один вампир из тех, что сейчас склоняются при его приближении, ни один смертный, что распластался ниц, не должны увидеть ничего иного. Смятение? Страх? Натянутые, как струна, нервы?       О чем вы?       Рыжие отсветы пламени бликовали на серебряной фибуле плаща, на отделке перчаток и сапог, на заколке, удерживающей тугой хвост смоляных волос. Первый, как всегда, безупречен. Собран. Ничуть не обеспокоен. И ничего не опасается.       Неторопливый чеканный шаг, дающий время собраться с мыслями, усмирить кипящую в душе тревогу. Нельзя дать остальным почуять собственное смятение. Нельзя, что бы ни ждало по ту сторону дверей тронного зала.       Мастер, что с тобой? Жив ли ты?       И не придется ли твоей правой руке, оголив когти, драться за вас обоих?       Уже давно нет единства среди Рыцарей Трона. Давно шепотки о сумасшествии Мастера подтачивают опоры его власти, и оттого зреют заговоры, поднимаются одно за другим восстания, а маховик внутренней борьбы за власть разгоняется с утроенной силой. Лишь ничем не сдерживаемое кровавое могущество Мастера еще сохраняет Империю в целости. Лишь Разиель зналет, какая усталость порой прорывается из-под маски величия.       Есть ли у них еще хоть толика времени?..       Каменные двери расходятся от легкого толчка.       Его место на каменном круге одесную трона пусто. Пять фигур в парадных доспехах застыли, не поворачивая голов, но острое хищное внимание всколыхнуло гладь тишины.       Он идет, не ускоряя и не сбавляя шаг, бесшумный, как и подобает охотнику. Не глядит по сторонам, хотя ловит на себе острые взгляды младших Братьев. Останавливается в центре круга. Неспешно расстегивает фибулу плаща и отбрасывает его в сторону, оставшись, против обыкновения, в легкой шелковой тунике. Опускается на правое колено, как предписывает этикет.       Все — не опуская головы, не отводя взгляда от лица того, кто вальяжно растекся по черному камню трона, опустив широкую длань на эфес меча, взиравшего на них оскаленным клыкастым черепом гарды.       Ни единого слова. Ни единого лишнего жеста. Только нить взгляда, протянувшаяся глаза в глаза. Но взгляд Императора пуст. Холоден. Лишен жизни и эмоций. В этих ввалившихся желтых глазах на превратившемся в горделивую маску лице жило лишь тягучее ожидание.       И даже тени мысли не проскочило между ними. Будто перед Разиелем не родной его Мастер, воспитатель и учитель, которому стоит продемонстрировать изменения в собственном теле, а ожившая статуя с привычным лицом.       Император жадно подался вперед, стоило его Паладину чуть опустить голову и напрячь мышцы. Первое усилие, натужный рывок не привыкшего еще тела, не способного как следует контролировать самое себя — и за спиной начинают разворачиваться крылья. Нежные, мягкие, с только-только наросшими и оттого полупрозрачными перепонками, чуть золотистыми, в коричневых подпалинах у неразвитой пясти крыла. Еще один рывок — и они с хлопком раскрываются полностью.       По залу прокатывается ошеломленный вздох. Забыто то, ради чего назначалась эта встреча. Все взгляды прикованы к Первому.       Император плавно стекает с трона и начинает с интересом кружить подле своего поднявшегося на ноги рыцаря, словно перед ним добыча, то и дело едва касаясь пальцами распущенных крыльев. Они еще неразвиты, им еще предстоит расти и укрепляться прежде, чем их хозяин сможет взлететь. Холодное, оглаживающее касание молчаливого Мастера нервирует, и Разиель не выдерживает напряжения, бросает тревожные взгляды по сторонам.       «Турел? Думах?.. Рахаб?..»       Паника поднимает голову от всепоглощающей тишины. И отчего-то тянет не поворачиваться спиной к существу с лицом Мастера. Но он убеждает себя замереть и довериться, когда тяжелые руки ложатся на плечи.       «Прости… Я должен».       Что?..       Резкий мгновенный удар выворачивает суставы и переламывает хрупкие тонкие кости. Боль почти оглушает, на доли мгновений внезапное, но подспудно ожидаемое предательство разбивает и без того иллюзорное спокойствие.       Разиель падает на колени, но пальцы продолжают выворачивать и сминать хрупкую плоть.       — Что ты делаешь… За что?!..       Император не ответил, а его Паладин боялся рвануться из рук, чтобы не остаться совсем без крыльев. Тело приучено было терпеть боль.       — Объяснись, Мастер! — прохрипел Разиель, чуя, как напружинились остальные, готовые… да к чему угодно они были готовы сейчас, когда впал в немилость неприкосновенный Первый.       — Мастер!..       — Приговорен к сожжению водами Озера Мертвых, — прозвучал холодный, скрипучий ответ.       И вот тогда Паладин закричал от ужаса, не в силах вырваться из цепкой хватки создателя. На разум навалилась тьма. Оглушенный чужой волей, Разиель обмяк и больше не сопротивлялся.       «Прости. Я должен».       — Турел. Думах, — Император нетерпеливо дернул головой. Больших пояснений не требовалось, и двое поименованных не рискнули ослушаться. Им предстояло доставить брата на место и привести казнь в исполнение.