Часть 1

      Красный мобильник звенит в воскресенье, и Анна подскакивает с кровати и выуживает из-под подушки нож. Лезвие у него каменное, и Анна давно привыкла к его присутствию — она не принцесса, и посторонние предметы под матрасом еë не колышут. (Анна уверена в штуке насчет принцесс на все двести процентов, потому что когда-то более любопытные люди проверяли, не является ли она случайно потерянной дочерью короля, куда более изощрëнными способами, чем горошины под постельным бельем).       Рукоять ножа приятно ложится в руку, — его тяжесть одновременно успокаивает и напоминает от том, что мир не прекратит попытки еë сожрать — и Анна ëжится от утренней прохлады и радуется полам с подогревом.       Большие электронные часы сообщают, что Анна могла бы поспать ещë четыре часа. Но красный мобильник подал голос, и Анна уже натянула ботинки и схватила рюкзак. Анна просыпается только к тому моменту, когда на автомате открывает дверь, и ей в лицо бросается предрассветный туман.       Анна моргает, убирает каменный нож в боковой карман рюкзака и поднимает зажатый в другой руке красный мобильник.       Белый экран врывается в темноту вокруг лезвием острее еë ножа и сообщает точные координаты. Вход в Волшебную страну открылся недалеко, как и всегда — всего в паре километров вниз по серпантину. Она должна успеть.       Анна вернулась из Волшебной Страны в понедельник, аккурат к контрольной. Она сидела за партой, смотрела на листы и не понимала, как ей отвечать на все эти вопросы. Важны ли они вообще после того, как Анна посмотрела в глотку Василиска и увидела там собственное каменное лицо? После того, как прошла по Серой Пустыне и вышла с той стороны, лишенная цвета и всякой надежды? После того, как еë нарекли Избранной, вручили Стеклянный Меч и отправили на запад, в страну, где жила Тишина?       С того понедельника прошло немало времени, но в голове Анны всë ещë порою звучала Песнь, которую она должна была убить. Полной тишины ведь не существует.       И сейчас, пока Анна спешит по дороге, — вниз, вниз, вниз, совсем как в подземный мир, и лучше бы ей не оглядываться! — Песнь преследует еë, подобно хищнику.       Анна не против.       Это небольшая плата за то, чтобы продолжать вытаскивать детей из сражений с Великим Злом.       Анне было пятнадцать, когда она споткнулась о корень, ухнула в овраг и увидела туманную дверь. С маленькой буквы — она не подчиняется никакой из известных Анне логик, и еë невозможно закрыть. Анна пыталась. Пытается до сих пор, но уже не так рьяно: потому у еë кровати и лежит красный мобильник, который покрывается пылью, но всегда, всегда оживает.       Красный — цвет опасности. Может, потому Анна и выбрала именно его.       Бежать навстречу опасности — почти привычка, и Анна прибавляет шаг.       Этот — тридцать второй. Анна не знала бы, если бы телефон не считал за ней не только шаги. Анне все равно, тридцать второй это раз или сто тридцать второй: она продолжит спускаться со своего холма, сжимая в руках каменный нож, пока может подниматься по утрам. Она говорит, что ей это не в тягость, и, конечно, врëт: она не просыпалась без болей уже несколько десятков лет. Кости уже не те: они настроены на погоду получше домашнего барометра. Но ещë тяжелее было бы сидеть дома, смотреть телевизор и делать вид, что туманной двери не существует.       Когда Анна проскальзывает внутрь, она ёжится от прохлады межмирового перехода. Может, в этом есть какой-то тайный смысл, что-то там про обеззараживание, магический контроль или ещё какую-то чушь. Когда Анне объясняли это в первый раз, она вбирала всё, как губка, но люди Звонкой Королевы не умели объяснять, и ничего из тех длинных монологов ей так и не пригодилось. Кроме, разве что, направления движения: да, с ней отправили доблестного™ рыцаря и могущественную™ волшебницу, но туда, где царствовала Тишина, они идти отказались. Они боялись. Знали ли они, что и Анна тоже боялась? Скорее всего. Но они всё равно остановились у границы — чёткой, словно нарисованной. А Анна перехватила поудобнее меч и пошла вперёд.       Она выключает мобильник — по ту сторону он обычно бесполезен, хотя однажды Мириам из консультации дозвонилась до неё прямо у Чёрно-белого Трона, на котором сидела Большая Сорока. Анна только и успела, что спросить о том, где же тогда Сорока Малая, а потом с удивлением выудила из нагрудного кармана заливающийся Чайковским мобильник. Было бы гораздо смешнее, если бы Анна не сменила рингтон всего за месяц до этого: тогда Монохромные Равнины залил бы норвежский софт-рок. Может, Сороке понравилось бы. Тим — а тогда это был Тим, номер двадцать девять — точно пришёл бы в восторг.       Тогда ей пришлось оставить мобильник за дверью: с Большой Сорокой удалось договориться. После того, как Анна вышла против Тишины — дрожащая, но полная гнева — ей часто удавалось договориться. Часто — но не всегда.       Анна выключает мобильник и выходит к красным берегам белой реки: над пенящимися волнами раскинулись прозрачные мосты. Анна не держится за перила — ей не нужны очки для чтения, чтобы знать, кто их сделал. В страну Сладкой Ведьмы дверь ведёт чаще остальных.       Чайковскому бы здесь не понравилось. Анна как-то читала, что Конфетное Царство казалось ему дурацким концептом. Он вообще без особой радости работал тогда на заказ. Интересно, что сказал бы он, окажись на мосту № 457 над Молочной рекой? Наверное, цветисто выругался бы. И, может, отломал кусочек перил.        Если бы пятнадцатилетняя Анна попала сюда, она, возможно, никогда бы не вернулась. Привыкла бы к пружинящим кисельным берегам, и к мятной конфете, которая заменяла солнце, и даже к ватным облакам, которыми можно было полакомиться, выйдя пораньше в туманный денёк. Хотя кого она обманывает. Анна всегда возвращается.        Найти Избранного несложно: у них особенная песнь. Они не ценят тишину и бредут вперёд, размахивая выданным им оружием. Многие воспринимают это как игру, в последние годы — как видеоигру. И некоторым это только помогает, а другим... что ж. Анна хорошо помнит предыдущую дверь, открывшуюся прошлой зимой. Она вела в утончённый мир шпилей и стекла. Избранный прошёлся по нему, громко топая и снося всё на своём пути. Может, искал лут. Может, думал, что всё это ему снится. Когда Анна нашла его, он уже почти разбудил Арочного Грифона: пришлось пустить в ход каменный нож. Анна всегда держала его близко, но он редко достигал цели. В конце концов, Анна давно знала, с кем стоит говорить, на кого давить, а кому можно просто Спеть.        В пятнадцать Анна вонзила Стеклянный Меч в самое сердце Тишины, и из него вытекла Песнь, которой больше некуда было поселиться, и потому она поселилась внутри Анны.        Это не самый плохой лут на свете. Те Избранные, что умудрились победить, получали в награду возвращение домой. Анна знала, что многим не достаёт и этого. Анна видела кости в Серой пустыне. Она знала, кому они принадлежат.        Анна вернулась из Волшебной Страны в понедельник, а в следующее воскресенье она выпустила погулять Песнь. Та провела её извилистыми тропками вниз по холму — прямо к двери, в которой пару мгновений назад исчез Дэниел Либенброх из параллельного класса. Это был первый раз, когда Анна отправилась вслед за Избранным. И первый, когда смогла привести его домой.        Может, Анна просто не хотела, чтобы другие чувствовали то же, что чувствовала она, идя по последнему участку Серой пустыни в одиночестве, оглядываясь на сияющую мантию волшебницы и отражающие закатный свет латы рыцаря. Может, она не хотела, чтобы они знали, каково это — вонзать меч в чужое сердце. Может, она ещё тогда знала, что каждое Великое Зло было таковым лишь с одной стороны. Кто ответит, не видела ли Тишина это Зло в пятнадцатилетней девчонке со Стеклянным Мечом в руках?        — Кто читает эти пророчества? — спрашивала Анна. — Откуда они появляются?        «Из Великого Нигде», — отвечали ей. — «Из глубин веков, и они всегда сбывались, спроси у любого. Ты — та, что победит Тишину. Победит Тишину, и пустыня зацветёт, и наш народ перестанет терять голоса».        «Почему голос не забрали у всех ваших пророков?» — подумает Анна потом, когда пророчество не сбудется, но руки её будут в крови.        — Ты кто такая? — выдыхает долговязая девчонка в бирюзовых кроссовках: в волосах её болтается ярко-розовая резинка, на футболке — кто-то из марвеловских супергероев, Анна устала в них разбираться.        Девчонке на вид не больше четырнадцати, но сейчас толком не угадаешь: дети так быстро взрослеют.        — Избранная, конечно, — выдыхает привычно Анна и передаёт ей «Сникерс», надеясь, что в таких условиях правило «нельзя брать у незнакомых взрослых еду» действовать не будет.        Девчонка прищуривается, а потом опускает копьё — лёгкое, из закалённого леденца, наверняка с каким-нибудь Важным Названием. Руки у неё дрожат.        — Я бы предпочла вяленое мясо.        Анна пожимает плечами, сбрасывая с них рюкзак, и достаёт из одного из внутренних карманов чёрно-голубую пачку от «Кантри Арчер». Девчонка удивлённо хлопает глазами и присвистывает — никакого уважения к тишине.        — Как давно вы тут, леди? — спрашивает Избранная разрывая упаковку: леденцовое копьё она придерживает ногой.        — Липкая будешь, — вместо ответа Анна кивает на копьё — на Избранной только короткие джинсовые шорты. Не самая приятная одежда для долгого путешествия.        Анна проверяет часы — подарок Мэдди, от вещей которой Анна так и не избавилась после того, как та уехала к маме и не вернулась.        — Минут двадцать.        — Вы что, следили за мной? — Избранная запихивает в рот остаток вяленой говядины и делает шаг назад, перехватывая поудобнее копьё.        — Не за тобой, — вздыхает Анна, а потом рассказывает о своём маленьком хобби, которое захватило всю её жизнь.        Таби — так зовут номер тридцать два, и она твердит, что это совершенно дурацкий номер, ну почему не тридцать три — не донимает Анну вопросами. Они бурлят в ней, это видно по тому, как она постоянно бросает на Анну взгляды, но девчонка держится. Почему-то девчонки всегда чуть более вежливые: мальчишки начинают стрекотать без умолку. Кроме номера семь, Ватари-без-фамилии, потому что он отказался её называть. Ватари был тихим, скрытным и наверняка справился бы без чужой помощи. В тот раз Анна приложила все усилия, чтобы он не пустил в ход Зачарованный Лук. Тамошнее Зло оказалось первым, которому пришлось Спеть. Ватари не задал ей вопрос даже после того, как Песнь усыпила Тысячеликую Птицу на ближайшие сто лет. Ватари задал их потом, когда Анне начали приходить его письма. Они переписываются до сих пор: Ватари за тридцать, и он работает в клинике. Анна иногда жалуется ему на боль в бедре.        Табита ломается на подходах к Лакричным Пустошам: Анна вздыхает, потому что не любит лакрицу — запах здесь стойкий, рюкзак придётся застирать.        — Сколько вам лет? — выпаливает девчонка, чуть не наступая на развязавшийся шнурок.        — Неприлично спрашивать такое у леди, — фыркает Анна и незаметно проверяет, на месте ли нож — ей показалось, что за лакричными кустами кто-то есть.        — Ну да, — фыркает Табита. — Тогда как давно вы работаете спасателем?        Анна останавливается так резко, что Таби чуть не врезается в неё вместе с копьём. Раны от леденцов заживают плохо.        Анна не знает, что кажется ей смешнее: «спасатель» или «работа». Хотя именно из-за последнего они с Мэдди ругались. И ругались бы до сих пор, если бы Анна была чуть похрабрее в мире за дверьми — там, где Великое Зло нельзя было победить ни разговорами, ни песней, ни... хотя, может, оружие бы сгодилось. Даже не волшебное.        — Спасатель, — Анна качает головой и прибавляет шаг.        Неплохо было бы добраться до Цитадели до темноты.        Тишина жила в огромной юрте. Юрта была белой, и Тишина тоже. Внутренности Тишины были красными. Внутренности Анны — тоже. Может, поэтому Песнь в ней и прижилась.        — Я не хочу никого убивать, — признаётся Табита у подножия вафельных ступенек, которые начнут хрустеть, и тогда Великое Зло номер тридцать два услышит их. — Я им всем так и сказала, что они всучили мне копьё, и...        Табита смотрит на леденец, и Анна ожидает, что она передаст его ей. Но Табита бросает его наземь и подпрыгивает.        Закалённый леденец — ничто по сравнению с силой юности и бирюзовых кроссовок последнего поколения.        Анна улыбается.        — И хорошо, — произносит она и хрустит ступеньками, чувствуя, как в горле клокочет Песнь.        Иногда она не усыпляет. Но об этом Анна старается не думать.        Анна возвращается домой в понедельник, как раз к завтраку.        Табита проскальзывает в дом вслед за ней: на щеке у неё подарок от Волшебной Страны, который останется с ней навсегда.        — И вы вытаскиваете всех и каждого, так? — спрашивает она, несмело приседая на краешек стула — теперь, когда Анна вдруг превратилась во взрослого с большим домом и современной кухней, вежливости в девчонке прибавилось.        — Я не настолько хороша, — честно отвечает Анна и открывает холодильник. — Лазанью будешь?        На подходе к дому ей казалось, что внутри — свет, и она схватилась по привычке за нож, а потом на мгновение потешила себя мыслью о том, что это Мэдди вернулась от мамы. Задержалась всего на тринадцать лет. Это недолго — всего пятнадцать Избранных тому назад. Подумаешь.        Табита соглашается — она съела бы несколько лазаний, главное, чтобы в них не было ни капли сладкого. Анна включает мобильник.        Никаких пропущенных. Рабочий и-мейл от агента. Оповещение о походе к врачу.        Анна прячет его в карман пропитанных клубничной кровью штанов, ставит чайник и начинает мурлыкать себе под нос «Падэдэ» из «Щелкунчика».        Табита вскрикивает и закрывает уши руками. Она видела, на что способна Песнь Анны.        Та машет рукой и открывает верхние ящики:        — Расслабься, мы по эту сторону. Сахар нужен?        Анна провожает Табиту до поворота на её улице и вручает напоследок красно-чёрный «Кантри Арчер».        Таби шмыгает носом и бормочет что-то о том, что не любит перец, но вяленое мясо всё же забирает.        — И больше не смей туда ходить, — наставляет Анна и запускает руки в карманы джинсов. Это всё ещё очень неловко. Даже в тридцать второй раз.        — А вы не пробовали, не знаю, закрыть эту дверь? Построить вокруг сарай? Охрану поставить?        Анна закатывает глаза — дети умнеют быстро. Но дверь, конечно, невозможно сдержать. Она тоже выходит на охоту.        — Неужели кто-то в самом деле возвращается? — так тихо, словно сама не верит в то, что задаёт этот вопрос, спрашивает Табита.        Анна сжимает губы и вспоминает номер один. Он же номер четыре. Пожимает плечами.        Табита хмурится и вытирает руки о шорты, словно они всё ещё в леденцовой крошке, хотя она вымыла их уже раз десять. И все с мылом.        — Я точно не пойду, — она качает головой, разворачивается и убегает обратно в реальность.        Анна вздыхает и надеется, что Табита не станет номером тридцать три. Или тридцать пять. Всякое бывает.        Она идёт вверх по холму — руки в карманах, седеющие волосы развеваются на ветру. Анна почти решает позвонить Мэдди... а потом убирает телефон в нагрудный карман и выпускает наружу Песнь: здесь она не опаснее чем чуть не попадающее в такт пение в душе.        Волшебные Страны таятся в тумане. Мэдди права: Анна никогда не перестанет в них возвращаться. Она уже не уверена, где находится её дом.        Анна поднимается вверх по холму и поёт.