* * *

Удар грома, бешеный шум дождя, скрип открывшейся двери. Он опять забыл ее запереть… Во имя Астрапа, Мэллит! *** Как же он орал, если она услышала. Мало того что орал, еще и двери не запер, хотя в Сакаци редко запираются. В замках и дворцах алатских господарей это не принято. — Ты видел сон, — тихо сказала Мэллит, — плохой сон. Страшный. На гоганни была длинная рубашка белого шелка, в руке она держала свечу, золотые огоньки плясали на волнистых прядках, отражались в печальных глазах. Она была прекрасна, еще прекраснее, чем несколько часов назад, когда они качались на качелях. — Что тебе снилось? — повторила Мэллит. — Я уже забыл. — Она была рядом, и на ней была только рубашка. Робер видел тонкую спину, ключицы, просвечивающие сквозь тонкий шелк соски. Нет, это было невыносимо! — Ты видел что-то плохое? — Золотые глаза, тени от ресниц на нежной щеке… — Я люблю тебя… Давно. С той ночи, самой первой… Вот и все! Он попался, не выдержал, хотя тысячу раз клялся не говорить ни слова. Это все из-за кошмара! И еще из-за белого шелка, где только Матильда такой откопала, но Мэллит в нем невозможно, невероятно хороша. Длинные ресницы дрогнули, ему показалось или в уголках глаз блеснули слезы? Какой он мерзавец! У девочки все погибли, а он сорвался. Теперь у Мэллит не останется никого, кому бы она верила. — Прости меня. — Ты не виноват, — гоганни вздохнула, — и ты любишь не меня… Тебе только так кажется. Можно отступить, соврать, списать на сон, но он не может, не может, и все, есть же предел у всякой силы. — Нет, я люблю тебя. И всегда буду любить, но это ничего не значит… Все останется как было, я никогда больше… — Почему? — Голосок звучал обреченно и тихо. — Разве можно удержать в горсти воду? Разве можно удержать в сердце любовь? Она должна летать. — Ты ее не держишь, — этого еще не хватало, говорить сейчас об Альдо. Но он будет говорить об Альдо и о любви Мэллит, потому что иначе сотворит непоправимое. Во имя Астрапа, неужели она не понимает, что с ним творится?! Хотя откуда? Она не Матильда и не Лауренсия, она ничего не знает о скотах, которых называют мужчинами. — Тебе лучше уйти. — Но я не хочу, — гоганни робко улыбнулась, но глаза остались грустными, — и ты не хочешь, чтобы я ушла. — Не хочу. — Добраться до кинжала и садануть по руке. Боль отгонит желание… Другого выхода нет, но тогда придется встать. За какими кошками он разделся, а теперь ничего не поделать. — Не хочу, но уходи. Потому что… — Потому что ты меня хочешь? — она произнесла эти слова старательно, словно заученный урок. — Так возьми. — Ты с ума сошла! — Так будет лучше. Так должно быть, и пусть так и будет! Это Альдо! Проклятый осел сказал или сделал что-то непоправимое. Неужели он ей отказал? Наверняка… Каким бы болваном сюзерен ни был, он не будет ломать жизнь влюбленной девочки, он найдет разумную вдову, чтоб она околела. Или дело в Вице? Мэллит все узнала. От кого? От слуг или видела сама? — Мэллит, мы не имеем права. — Мы имеем право на все, — она больше не пыталась улыбаться, пухлые губы дрожали, но в глазах была решимость. Робер в каком-то оцепенении смотрел, как девушка ставит на стол свечу, развязывает стягивающие рубашку ленты… Белый шелк соструился вниз, упал к ногам гоганни, застыл лужицей лунного света. Мэллит вздрогнула, словно ей было холодно, и высоко вздернула подбородок. — Ты говоришь, что я красивая? Тогда смотри. Точно Альдо! Только мужчина мог так обидеть женщину, что она пришла ночью к другому, ненужному, нелюбимому. — Ты знала, что я тебя люблю? — Я все знаю. — Девушка, не опуская головы, подошла к кровати. — Ты меня видишь. Такой, какой хочешь. А я хочу видеть тебя. — Мэллит… — Молчи, — она опустилась на корточки, глядя снизу вверх. Если б она его любила, он бы умер от счастья… Но она пришла, потому что ей было больно, потому что ее любовь разбилась и она хочет заполнить пустоту хоть чем-то. Отвести ее к себе? Разбудить Матильду?.. Закатные твари, он должен сжать зубы, подняться, пойти к принцессе и сказать ей правду. Если та еще не догадалась! — Робер, — в золотых глазах плясали огоньки свечей, а сзади темнело окно в лето с его падающими звездами, зреющим виноградом и запахом полыни. — Робер… Не отсылай меня… Пожалуйста. — Во имя Астрапа! Проклиная все на свете, Робер отбросил в сторону одеяло, изо всех сил уповая на то, чтоб ночь хоть сколько-нибудь скрыла последствия от присутствия гоганни. Еле прикрытый исподним, он поднял ее с колен и усадил на свои, прижал к себе. В его руках Мэллит мелко тряслась, будто и впрямь замерзла. Она искала тепла, как мотылек, летящий к факелу и обязательно сгорит, если Робер согласится. Воспользоваться девичьей минутой слабости, чтоб утолить свои эгоистичные желания? Закатные твари, пусть лучше в него ударит молния! — Мэллит, — он все еще держал ее в объятиях, — я не могу сделать того, что ты от меня просишь. Это против моей совести, чести, и любви к тебе. Теперь уже незачем юлить, когда маски сброшены. — Сейчас ты полна решимости, но на утро пожалеешь об этом. Возненавидишь, и будешь права. — Нет, — тряхнула локонами гоганни, — клянусь, Робер, что никогда не возненавижу тебя за эту просьбу. Она дрожала в его руках — легкая, тонкая, почти прозрачная. Робер чувствовал ее тепло, слышал как стучит юное сердчишко и этот стук вторил его собственному и отдавался в ушах. Он не имел права ее касаться, но сидел и гладил по мягким кудрям, нежным плечам и рукам, изо всех сил сдерживаясь, чтоб не зайти дальше. Как бы он хотел ее любить, лэйе Астрапэ… Робер закрыл глаза, втянул наполненный ночной свежестью и запахом жасмина воздух. Неожиданно он понял, что не сумеет сказать ей твердое «нет» и готов был порвать себя на куски за это. Его пальцы мягко скользили по девушке, он не мог и не хотел отпускать ее, уговаривая себя, что Мэллит еще слишком плохо, чтоб оставлять ее одну или отправлять в комнату спать. Какое же ничтожество… — Мэллит, — тихо шепнул он ей на ухо. — Да? — Я сделаю то, о чем ты просишь. Гоганни вскинула подбородок, медовые глаза блеснули в темноте. В них странно мешались гордость, мольба и страх. Робер приблизился и поцеловал ее в висок. Нежно, очень аккуратно, как целовал бы каждое утро после сна. Он сделает так, чтобы Мэллит поверила: она — самая красивая, самая желанная, самая любимая женщина на свете. Гоганни закрыла глаза. Значит, вот как мужчины показывают свою любовь? Поцелуи Робера не были неприятны, и Мэллит постаралась отдаться новым, неведомым раньше ощущениям. Пухлые губы легка приоткрылись, пока мужчина, убрав пушистые волосы набок, покрывал мягкими поцелуями бархатную кожу шеи и плеч. Ладони его опустились ниже, к груди, и Мэллит прикусила губу. Если так надо, пусть. — Мэллит? — голос Робера заставил ее вздрогнуть. — Что-то не так? Ты напряглась. — Я… Пусть блистательный Робер не волнуется за меня, — голосок девушки звучал твердо, — он не сделал ничего дурного. — Мэллит, — улыбнулся маркиз Эр-При, — ты нервничаешь. Снова назвала меня «блистательным». Не извиняйся, ты не виновата. Скажи, отчего ты напряглась? Говори, чего хочешь, и я сделаю это. Сделаю все по твоему слову. — Ты правда хочешь знать, о чем я думаю? — Да. Гоганни опустила голову. — Мне непривычны такие прикосновения. Вот оно что. Робер дернул уголком губ. А еще храбрилась, хотела отдать всю себя. Он и не думал, насколько до безрассудства смелым может быть этот бедный ягненок. — Мэллит, ты вольна в своих желаниях. Но позволь мне говорить с тобой откровенно: ты не знаешь, что тебе приятно, а что нет, потому что ни с кем не проживала этот опыт. — Я доверяю тебе, — медовые глаза посмотрели на него с прежней улыбкой, — ты все сделаешь как надо. Да, он-то сделает как надо, удавись оно все в Закат. Не знаешь даже, смеяться или плакать от такого доверия. — Хорошо, — Эпинэ выдохнул и снова поцеловал ее, на этот раз в щеку, — тогда, если доверяешь, то не скрывай свои ощущения. Направляй меня. Гоганни часто закивала в ответ, будто извиняясь за оплошность. Чепуха какая. Она даже обняла мужчину в ответ, сомкнув руки за его спиной, и Робер едва не застонал. — Я все делаю правильно? — Правильно… Правильно, Мэллит, — прошептал он, сгорая от переполнявших его чувств. Он целовал ей щеки, губы, шею, выпирающие косточки ключицы, не веря до конца, что не видит сон. Мэллит что-то шептала на своем языке, ее волосы были мягкими, как шерстка котенка, она боялась, но рвалась навстречу неведомому. Они были созданы друг для друга, созданы в незапамятные времена, когда не было ни черных закатных башен, ни разрушенных ныне городов, а по золотым степям бродили дикие кони, свободные, как ветер, и быстрые, как молния. Помня о своей прошлой ошибке, теперь Робер почти каждый раз спрашивал, чего хочет гоганни и нравятся ли ей очередные касания. К поцелуям по груди она отнеслась менее настороженно, чем к прикосновениям рук, и все равно приходилось проявлять наивысшую деликатность. Грудь у Мэллит была небольшая, но полная и ровная, как на картинах агарисских художников, изображающих морских нимф и древнегальтарских королевен. Робер буквально терял голову, касаясь губами и изредка — подушечками пальцев до бархатистой кожи. — Робер, — ужасно смущенным голосом произнесла Мэллит, — что ты делаешь? — Тебе не нравится? — Мужчина оторвался от гладкого и белого, как слоновая кость, живота и поднял голову, чтобы встретиться с взглядом девушки. — Прошу, говори мне… — Нет, прости… У меня внутри все странно сжимается и сворачивается. Со мной что-то не так? — С тобой все замечательно, — маркиз успокоил ее поцелуем в районе пупка, отчего по телу девушки снова прошла дрожь. — Главное, не молчи. — Хорошо. Скажи, мне… Мне поцеловать тебя? Сердце Робера застучало пуще прежнего. Мэллит хочет его поцеловать? Сама, по своей воле? Что же должно назавтра случиться, какая из стихий покажет себя? — Ну, ты, конечно, можешь. — Во имя Астрапа, кто-нибудь, уберите эту дурацкую улыбку с его лица! — Если захочешь. — Хочу. Она едва коснулась губами его лба, докуда доставала. Робер чуть приподнялся, чтоб быть с Мэллит на одном уровне, но даже сидя на полубоком на коленях, он, приподнявшись, глядел на нее сверху вниз. Один непослушный локон выбился из общей копны и Робер любовно заправил его девушке за ухо, наблюдая, как та стремительно краснеет от такого невинного, в сущности, жеста. — А ты скажешь, куда мне тебя целовать? — Куда только захочешь, inima mea. Это выражение он услышал от кого-то из дворовых девок. Спросил в тот же вечер у Матильды, что это означает, она и рассказала. Красивый все-таки язык в Алате, столько выражений и слов в нем, чтобы сказать возлюбленному или возлюбленной о своих чувствах. Такие слова заставляют трепетать все нутро, а за спиной будто вырастают крылья. Она поцеловала его сначала в щеку. Потом в подбородок и нос. Получилось почти невинно. Робер позволил себе хотя бы на это время отключить голову и просто наслаждаться этим коротким и маленьким кусочком счастья, выпавшем на его долю. Не размышляя ни об Альдо, ни об Олларии, ни о Вороне. Поцелуи девушки были легкими и несмелыми, но сама мысль о том, что она подумала о его возможных желаниях, о том, чтоб и ему, Роберу Эпинэ, тоже было приятно, заставляли мысленно преклонить колени перед великодушием гоганни. Он уложил её на теплую постель, придерживая под лопатками. Пальцы скользнули по спине, оглаживая поясницу, и Мэллит вздрогнула, будто от прикосновения холода, хотя в комнате было почти душно от жасмина и близости, несмотря на открытое окно. С каждым новым поцелуем дыхание Мэллит становилось всё короче и чаще. С губ слетали тихие, сдержанные стоны, и Робер надеялся, что это от того, что ей приятно, а не банальная до пошлости реакция тела. Когда его ладонь коснулась ее естесства, Мэллит прикрыла глаза. По лицу скользнула тень — и он не понял, это был стыд, боль или что-то иное. В уголках золотых глаз блеснули крошечные слёзы, и она зажмурилась. От Робера не укрылись эти изменения. Он провёл ладонью по ее щеке, и Мэллит потянулась к этому прикосновению, как самая ласковая из прислужниц Леворукого. Создатель, она искала в этом оплот, хоть какую-то надежду. Надежду? Она все еще верит ему? — Мэллит… — прошептал он. — Скажи, если я делаю тебе больно. Она покачала головой, но губы её дрогнули. — Нет… Не больно. Я не знаю, что со мной происходит. Робер, что это? Это значит, что ты можешь сделать меня своей? Лэйе Астрапэ, ну откуда в ней такая убийственная прямота? Да и как о таком скажешь? Робер не то, чтобы считал себя знатоком, что касается женских вещей, да и о таком с женщинами напрямую говорить — все равно что выспрашивать у Ворона, чем он занимается, когда навещает Ее Величество. — Мэллит, это не совсем так… Вернее, это так, но… Леворукий, я бы все равно этого не сделал с тобой! И прежде чем девушка успела разочароваться в нем или себе, Робер произнес: — Я сделаю по-другому. Он лег с ней рядом, делясь теплом своего тела, и, облокотившись на локоть, спросил: — Ты веришь мне? — Да, — пролепетала Мэллит. — Хорошо. Робер помолчал немного. Луна спряталась за стену замка, перекатилась вправо, и теперь свет падал ему на овал лица и немного на волосы, очерчивая мягкий голубой контур. — Можешь держаться за меня. Возьми подушку, если станет невмоготу. Только прошу, не кричи. Гоганни, сделав усилие, кивнула. Робер навис над ней, щекотя отросшими волосами грудь, поцеловал в скулу, на которой разгорался румянец. Как только он коснулся ее снова, Мэллит замерла, закрыла глаза. От прикосновений пальцев по влажным складкам она не сдерживалась и дышала ртом, часто, как выброшенная на берег рыба. Тело то обмирало, то подрагивало под руками мужчины. Робер лежал совсем близко, он целовал ее в шею и бессвязно шептал на ухо, что она самая красивая, чувственная, нежная, как он любит ее. Он называл ее «душа моя», «мое сердце» и «моя любовь» и сердце Мэллит разрывалось от боли. — Робер… Робер, прошу, я хочу… Я хочу ниже… Мэллит задышала еще глубже, губы приоткрылись, пальцы сжали простыню. В последний момент она схватилась за его руку. Несколько коротких, беззвучных всхлипов сорвались с ее губ, тело содрогнулось несколько раз, а в следующую минуту она обмякла и без сил растянулась на постели. — Мэллит, как ты? — Робер накрыл ее по пояс одеялом, иначе разгоряченная гоганни запросто могла простыть под прохладным ночным воздухом. — Прошу, скажи хоть что-нибудь. Он лег с ней, приобнимая за талию и целуя в кудрявую макушку. Гоганни тоненько засопела, не открывая глаз. Робер уже было уверился, что девушка заснула, но вдруг услышал: — Робер, ответь мне, я падшая женщина? Робер покачал головой. — Ты самая чистая и совершенная девушка на земле. — Блистат… Ты смеешься надо мной. — Никогда. Мэллит, прошу, скажи мне — тебе было хорошо? Создатель, еще никогда ему не хотелось услышать ничего сильнее, чем короткий ответ девушки. — Да… — уголки губ Мэллит едва приподнялись, и почти сразу опустились. — Я благодарна тебе. Робер криво улыбнулся. Было бы за что. Сказал бы кто ему, что эта благодарность не имеет ничего общего с обычными словами признательности. — Отдыхай, звездоокая, — промурлыкал он напоследок в ушко гоганни, укрывая ее по самую шею.