***

      Знать и верить — совершенно разные вещи.       Пенелопа знает, что однажды выйдет замуж. Верит ли она, что это хорошая затея? Честно говоря, не очень.        — Думаешь, не найдётся достойный тебя мужчина? — подначивает её Клитемнестра. В тёмных глазах горят нехорошие огоньки. Или просто солнечные лучи так падают?       Пенелопа морщится. Показаться высокомерной неприятно, соврать — тоже. С другой стороны, это перед взрослыми нужно притворяться и соблюдать приличия, а двоюродная сестрица так же юна, пусть и чуть старше Пенелопы.       А ещё она понимает все и без слов.        — Ну и правильно думаешь, — заговорщически шепчет она и смеётся, так же беззаботно, как её младшенькая, Елена. Они совершенно разные — темные кудри и светлые локоны, тяжёлый взгляд и лёгкие улыбки. Говорят, и отцы-то у них разные. Говорят, лишь Клитемнестра родная дочь дяди Тиндарея, а Елена, красавица Елена — благословение богов. Но, чтобы ни говорили, они всё-таки сестры.        — Ни одного достойного мужчину не знаю, — продолжает Клитемнестра уже более мрачно, — Все они бесчуственные, ничего не понимающие, дальше своего носа не видящие…       И она продолжает честить всех мужчин, когда-либо ходивших под солнцем, пока Елена плетет цветочный венок и напевает песенку. Пенелопа поднимает глаза к небу и вздыхает.       Нет, её правда всё это начинает беспокоить. День прекрасный, солнце светит, ветерок шелестит в ветвях оливы, а они сидят и говорят о мужчинах!       С другой стороны, Клитемнестра знает, о чем говорит. К ней уже сватались не единожды, и каждый жених предпочёл ей сестру. И ладно бы молча предпочёл — Клитемнестра припоминает нелестные сравнения, откровенные оскорбления, и принимается ругаться ещё более ядовито. Даже Елена затихает, подсаживается к ним поближе, и принимается гладить сестру по волосам.        — Ни за что не выйду за того, кто скажет про тебя плохое, нет, даже подумает! — пылко клянется она. — Сестрица, сразу жалуйся на таких мужланов отцу, пусть гонит их из дворца, пусть их сбросят в море!       Клитемнестра в ответ кровожадно хохочет, и пытается защекотать Елену, но тревожная складка между бровей у неё так и не разглаживается. Пенелопе тоже что-то не нравится, остаётся понять — что.       К сожалению, она редко ошибается в таких вещах.        — А что, — осторожно спрашивает она, — скоро кто-то приедет?        — Кто-то, — горько фыркает Клитемнестра. — Налетят, как стервятники. Отец наконец отчаялся по обычаю сперва выдать замуж старшую, и объявил, что можно свататься к Елене. Желающих будет много. Авось и нам кто-нибудь достанется. Я думала, дядюшка с тобой об этом говорил.        — Как-то отец совсем забыл об этом упомянуть, — говорит Пенелопа слабым голосом.       Может, и правда забыл? Он был так рад помириться с братом, увидеть его после долгой размолвки. Он вроде бы и не горит желанием выдать её замуж — постоянно разливается соловьём, что на многие дни пути не найдётся юноша, который бы подошёл его прекрасной дочери, умнице-разумнице. Но умница-разумница она в него, и сложно поверить, что он не обдумал все это заранее.        — Отвратительно, правда? — подливает масла в огонь Клитемнестра. — Довольствоваться остатками. Впрочем, говорят, что остатки — сладки.       Она глупо хихикает, а глаза — грустные-грустные. Поправляет венок у Елены в волосах, глядя на неё даже не с сестринской — с материнской нежностью. И почему никто в ней этого не разглядел, никто не выбрал её?       Впрочем, говорят, Пенелопа замечает то, чего не заметить другим.        — Как будем выбирать-то? — Клитемнестра все продолжает этот тягостный разговор. — Ну, из этой толпы благородных мужей? Какой тебе нужен, сестрица? Высокий, красивый и широкоплечий?       Елена издаёт одобрительный возглас, а Пенелопа снова морщится. Ей нужно было спокойно пожить вдали от матушки, без разговоров о замужестве, и уж тем более без толпы женихов, пусть и чужих.        — Умный? — с сомнением произносит она. Удивительно, но Клитемнестра кивает.        — Это да, но не слишком же умный? Не умнее тебя? Знаешь, говорят же, что мужчина — голова, а женщина — шея, ну и…       Знает ли Пенелопа? Честно говоря, предпочла бы не знать. Это выражение у неё уже на зубах навязло.       Она вдруг и вправду серьёзно задумывается о словах Клитемнестры. Что более неприятно — подчиняться тому, кто хуже тебя, или тому, кто во всем тебя превосходит? Пожалуй, самое неприятное — то, что мужу вообще следует подчиняться. Или же вступать в тайную борьбу, быть не умнее, но мудрее и хитрее, быть шеей, а не головой, хотя хочется быть целым человеком…        — Мне хотелось бы быть со своим мужем на равных, — твёрдо говорит Пенелопа, хотя Клитемнестра ехидно ухмыляется. — А что? Я царевна и дочь царя.        — А значит, выйдешь за царского сына, — хмыкает Клитемнестра. — Такие не любят быть на равных. Ни в чем. Ни с кем.       Самое печальное, что она наверняка права. Пенелопа это чувствует. День оказывается безнадёжно испорчен. На солнце находит облако, и на её мысли тоже ложится тень. Только и думается о каком-то вздорном мальчишке, мнящем себя её хозяином, или ещё хуже — о старике со скверным характером. Но отец любит её, он не станет её принуждать, правда же?        — Почему вы такие грустные? — капризно тянет Елена. — Умный — глупый, красивый — некрасивый… Ничего не важно, если это любовь!        — А ты так многое знаешь о любви, — выдыхает Клитемнестра, наматывая на пальцы светлые волосы сестрёнки. И больше нет в ней насмешки, одна усталость.        — Знаю, — упрямится Елена. — И скоро ещё больше буду знать, вот только его увижу. Я сразу пойму, что это он, и он поймёт, потому что стрелы Эрота пронзят нас одновременно. И сама Афродита нас благословит, и о нашей любви сложат легенды, и будут их помнить долгие-долгие годы. Сотни лет, нет, тысячи!       Клитемнестра улыбается сестре нежно и грустно, а Пенелопу немилосердно пихает в бок. Мол, ну подумай, моя младшенькая в такую чушь верит.       Однако, верить и знать — это немного разные вещи.       ***       Пенелопа замечает то, чего не видят другие. А вот её саму никто особенно не замечает, ну и хорошо.       На пиру в честь прибытия женихов все хотят поговорить с Еленой, а если не поговорить, то хотя бы поглядеть на неё поближе, а если повезёт, то невзначай прикоснуться. Мерзость, но Елена держится хорошо. Клитемнестра шепчет Пенелопе, что впервые к ней посватались лет в двенадцать, и Пенелопе делается совсем худо.       Ладно, на самом деле даже Елена далеко не всем женихам нужна. Вон Агамемнон, старший из Атридов, все пытается заговорить с дядей Тиндареем, а тот от него лишь отмахивается. Чем-то Агамемнон напоминает Пенелопе Клитемнестру. Выглядит так, будто лучше бы с кем-то подрался, чем здесь сидел. И все время ищет взглядом своего золотоволосого младшего брата. Менелай — в точности как тот воображаемый жених, описанный Клитемнестрой. Высокий, красивый, широкоплечий. Пенелопе нравится не это, а глаза, которыми он смотрит на Елену. На удивление мягкий взгляд, нет в нем чего-то хищнического, как у других. И Елена, которая остальным улыбается широко, так, что даже прищуривается, на него смотрит внимательно и серьёзно.       Да ну, неужели все так просто?       Самая красивая пара, самые-самые. Остальные — в остатки, или как там сказала Клитемнестра.       Наверное, уже можно начинать подыскивать среди женихов самого умного, но Пенелопа подозревает, что умнее всех тот, кто сюда не приехал.       Она начинает тихонечко пробираться к выходу. Никто её не замечает, никто-никто, даже отец. Тем более, что в пиршественном зале начинается какой-то переполох. Ну, ещё больший, чем был.        — Одиссей! — ревёт Аякс Теламонид, могучий как бык. — А что так рано, мы думали ты через недельку-другую соизволишь к нам присоединиться?        — Я бы и рад не опаздывать, но вы не поверите, что на этот раз случилось, — отвечает ему звонкий голос. Пенелопа невольно оборачивается на юношу, невысокого, но крепкого.       Женихи смеются.        — И не поверим! — выкрикивает кто-то, может быть, Малый Аякс. — Кто же поверит известному лжецу?       Юноша — Одиссей — не обижается, смеётся вместе со всеми. А потом вдруг смотрит прямо на Пенелопу.       Глаза у него не такие уж юные. Серые, пронзительные. Будто что-то он уже повидал в этой жизни, хоть и выглядит ровесником Пенелопы. Будто что-то знает, чего не знает она.       Пенелопа поскорее отворачивается, и наконец выходит наружу. Этот взгляд все ещё жжёт лопатки. Ну и что, сердится она, ну и пусть.       Ну и что, что он её заметил. Заметить — ещё не значит что-то понять.       ***       Ствол старой оливы такой толстый, что самому рослому из Елениных женихов не обхватить. Бугристый, уродливый — но только за него Пенелопа и держится, когда тоска затапливает с головой.       Вот бы сейчас оказаться рядом с матушкой. Пусть бы поучала, пусть бы повторяла одно и то же в сотый раз. Вот бы обнять её. Вот бы выткать вместе ещё одно полотно, и ещё, и ещё…       Почему кто-то должен забрать её у матушки и отца?       Она злится, но не спешит колотить ни в чем не повинное дерево. Да потому что мир так устроен, вот почему. За летом приходит зима, и царица Персефона вновь оставляет мать и отправляется в царство своего мужа. Царевны взрослеют и выходят замуж за царевичей.       Что хуже — полностью поменять свою жизнь, или никогда не измениться? Что больней — вырасти или навсегда остаться ребёнком?       В ветвях оливы раздаётся шорох. Пенелопа вздрагивает, но это просто ночная птица. Однако, следом раздаётся голос — тот самый, звонкий, серебряный.        — Не пугайтесь, это всего лишь я.        — И кто же вы? — спрашивает Пенелопа надменно, разворачиваясь к нему. И сразу же чувствует, как её обезоруживают, как падают все щиты.       Он улыбается как-то очень правильно. Не скалится, не ухмыляется, не слишком-то веселится. Спокойная, уверенная улыбка — как свет вечерних звезд.        — Одиссей, сын Лаэрта, царя Итаки, — церемонно кланяется он. — Простите, что опоздал на пир, я не хотел вас оскорбить. Дело в том, что…       И он начинает рассказывать про какие-то неприятности, случившиеся с ним во время плавания. Пенелопа заслушивается. Матушка всегда говорила, что мужчина не должен быть болтливым, ворчала на отца. Но речь Одиссея льётся как песня, как море качает её на волнах. Только вот море обманчива, обманчива любая красота. И отец так же убаюкивал её рассказами о Спарте, о дядюшкином дворце, так же забалтывал, чтобы привезти сюда. А Одиссей, скорее всего, пытается к ней подольститься, чтобы через неё подольститься к Елене.       Он наконец замолкает, и Пенелопа, жёстче, чем хотелось бы, называет свое имя.        — А я Пенелопа, дочь Икария, царя Акарнании.        — Пенелопа? — переспрашивает Одиссей, и очень глупо приоткрывает рот. И все подозрения Пенелопы сразу же испаряются        — Кто же еще?        — Я думал, вы Елена, — признается Одиссей, запуская руку в и без того лохматые волосы. — Потому что говорят, что нет девушки прекраснее.       Ну это уже слишком. Одно дело — подольститься, и другое — так откровенно лгать. Или глупить, и кто знает, что из этого хуже?        — То есть, важнее всего для вас красота, — заключает покрасневшая Пенелопа, и порывисто шагает обратно к дворцу. Ноги путаются в траве. Одиссей спешит за ней, и она вдруг понимает, что он не просто невысокий — он её ниже.       И речь его уже не льётся, а взволнованно, торопливо звенит.        — Да нет, вовсе нет, ну что вы. Мне и отец советовал присмотреться именно к Пенелопе, ну то есть к вам, но я совершенно все перепутал, и решил, что Пенелопа — это ваша сестрица, ну та, с тёмными волосами…        — Клитемнестра, — резко говорит Пенелопа, и так же резко останавливается.       Ну как можно быть таким невежей и невеждой! А Клитемнестра его чем не устроила?       — Да, — кивает запыхавшийся Одиссей. — Но она такая строгая, прямо видно — девушка с характером. А мне и моей сестры хватает.       Пенелопа, готовая драться, если услышит о Клитемнестре что-то не то, молчит. А что, не поспоришь же.       Где-то над ними ухает сова.        — Как зовут вашу сестру? — зачем-то спрашивает Пенелопа.        — Ктимена, — отвечает Одиссей и морщится. Вот так же и отец говорит о брате — с любовью, но явно вспоминая все разы, когда они дрались и таскали друг друга за волосы. — Она… А, да что там говорить, я такую жену не хочу. Я хочу, чтобы моя жена была похожа на матушку.       Ой, что бы по этому поводу сказала Клитемнестра… Что-нибудь малоприличное.        — И какова же ваша матушка? — спрашивает Пенелопа, стараясь убрать из голоса насмешку.        — У неё доброе сердце, и она очень мудрая женщина, — отвечает Одиссей, и вдруг запинается, — Мне… Мне кажется, вы на неё похожи.       Ночь прохладная, но почему-то вдруг становится очень жарко. И вспоминаются глупости, о которых болтает Елена.       «Я сразу пойму, что это он, и он поймёт…»        — Вам кажется, — говорит Пенелопа со всем доступным жестокосердием, и уходит, оставляя Одиссея у оливы.       Потому что он ничего о ней не знает. А она ему… А она ему почему-то верит. Только вот врет себе.       ***       На следующий день Пенелопа и её двоюродные сестры прячутся на женской половине дворца. Клитемнестра — от отца, отчитавшего её за утро уже дважды. Елена — от поднадоевших женихов. Пенелопа… А вот она ни от кого не прячется. Разве что от жары.       И вообще, ей просто нравится ткать, ясно?        — Ну что-о, — насмешливо тянет Клитемнестра, хотя глаза у неё ужас какие злые. — Как думаешь, кто станет твоим мужем, сестрёнка? Агамемнон с его кислой рожей? Аякс — один из двух? Диомед, сын Тидея, упившийся вусмерть? Крошка Патрокл?        — Патрокл милый, — бормочет Елена, — Он обещал поиграть со мной.       Конечно, милый, он ведь совсем ещё дитя, куда младше даже Елены. И зачем его отец притащил сюда, ему жениться-то ещё не скоро можно будет.       Клитемнестра отстаёт от сестры, и принимается дразнить Пенелопу:        — А ты, сестрица? Не встречала Одиссея с Итаки? Говорят, он здесь самый хитроумный — значит, как раз для тебя!        — Нет, — отрезает Пенелопа. — Хитрый и умный — все-таки разные вещи. Как бы ему самого себя не перихитрить.        — Значит, встречала, — кивает довольная Клитемнестра. — Но твоя правда, быть умнейшим в этом стаде баранов не сложно. Взять хоть Менелая — ну такие тупые глаза!       Елена вскакивает с места, вся красная. Пенелопа отрывается от ткачества, боясь, что сестры сейчас сцепятся далеко не на словах. Но Елена лишь разворачивается и уходит.        — Хорошо тебе поиграть с Патроклом! — бросает ей в спину Клитемнестра. Елена лишь выше вздергивает голову. Ой, только бы и правда она шла к Патроклу…        — А глаза у Менелая добрые, — почему-то защищает его Пенелопа. Ей хочется, чтобы сестры скорее помирились. Вот ещё — ссориться из-за мужчин.        — Поверю на слово, — невесело хмыкает Клитемнестра, и вся сжимается в комок. Без младшей она прячет все свои колючки, и выглядит почти что сломленной.        — Как же меня от них тошнит, — шепчет она, — Хлеще, чем Диомеда после вчерашнего пира. Не могу, мне все время кажется, что за мной кто-то наблюдает. Нельзя по дому спокойно пройтись. Спать не могу.       Пенелопе хочется обнять её, хотя бы коснуться, но что-то её останавливает. То ли страх перед теми самыми колючками, то ли подозрение, что Клитемнестра её после такого не простит.        — А вот стащу кинжал из оружейной, — рассуждает та сама с собой, — и буду держать рядом с постелью. Хотя, от этих быков лучше уж припасти меч или топор.       Она поднимается и уходит — Пенелопа надеется, что все-таки не за оружием, а за Еленой. Бросает на прощание:        — И ты поосторожнее, сестра.       Пенелопа остаётся наедине со своей работой. Или все-таки не наедине? Теперь, после слов Клитемнестры ей и правда мерещится чужой взгляд.        — Кто здесь? — спрашивает она спокойно, не оборачиваясь.        — Никто, — смущённо говорит знакомый голос. Пенелопа усмехается.        — Ну вот тогда никто со мной и не будет разговаривать. Никто ко мне даже не подойдёт, — говорит она громче. За спиной вздыхают.        — Никто — не подойдёт, — покладисто говорит царевич с Итаки. — А Одиссею можно?       Пенелопа не торопится с ответом. Аккуратно завершает ряд, расправляет нити. И, наконец оборачивается:       — Можно.       Эта улыбка такая яркая, что слепит.        — А ещё говорите, что не похожи на мою матушку, — притворно обижается Одиссей, непринуждённо садясь у её ног. — Она тоже всегда так. Кто съел все медовые лепешки? А мы с Ктименой ей — никто! И матушка нам отвечает: вот никто сегодня даже из дома не выйдет!       У Пенелопы не выходит спрятать ответную улыбку. Да и зачем её прятать?       Она возвращается к работе.        — Все-таки, — упрямится она, — все-таки вы меня слишком мало знаете.        Он вскидывает голову:        — Так расскажите мне что-нибудь!        — Вы первый. Прежде чем что-то получить, нужно что-то предложить взамен.       Она несправедлива — он только и делал, что болтал о себе, о своей семье. Но он не сопротивляется.        — Хорошо. Есть такая игра: я расскажу о себе две правды и одну ложь. Догадаетесь?       Пенелопа кивает, не переставая ткать. Одиссей прищуривается, облизывает губы. Будто это так уж сложно — придумать правдаподобную ложь.        — Я победил вепря, посланного самой Афиной, — медленно начинает он. — У меня нет других братьев и сестёр кроме Ктимены. И я… Не боюсь воды.       Пенелопа делает вид, что глубоко задумалась. Нити так и порхают в её руках, а внутри клокочет смех. Искусный лжец? Скорее наглый врунишка!        — Ты солгал про две правды и одну ложь, — довольно выпаливает она. — И сказал три правды!       И опять он глупо и восхищенно открывает рот. А глаза сияют.        — Ты веришь, что я победил вепря?        — Я знаю, — поправляет его Пенелопа. Так же, как знает, что в роду Лаэрта каждое поколение рождается лишь один мужчина. — Только в одном сомневалась — вдруг ты единственный на свете мореплаватель, который боится воды!       Он заливисто хохочет, чуть не заваливаясь назад, и кажется совсем мальчишкой.        — Я люблю ходить под парусом, а воды не боюсь. Люблю бег и стрельбу из лука. Я хороший стрелок. А ты?        — А я — не очень хороший, — отшучивается Пенелопа. Она помнит луки, висящие в отцовской оружейной — в жизни бы не натянула. Должно быть, руки у Одиссея сильные, даром что жилистые. — Мне бы хотелось чаще ходить под парусом. А люблю я ткачество.       Как-то странно говорить об этом когда она, ну, ткет.       Он поднимается, заглядывает ей через плечо. Всматривается в переплетение нитей, в сложный узор.        — Очень искусная работа, — сдержанно хвалит он, и Пенелопа чувствует, как горят щеки. А вот нечего подходить так близко, ещё и со спины!       Одиссей же продолжает болтать, как ни в чем не бывало:        — А я люблю резать из дерева. Раньше вырезал Ктимене лошадок, но теперь она слишком выросла. Она, видите ли, невеста. Замуж за моего друга собралась. Почему все так быстро меняется? Ну она хоть никуда с Итаки не уедет. Хоть она и ведёт себя иногда как… Кхм, нехорошо, а все-таки я бы по ней скучал.       Пенелопа слушает-слушает, а потом и сама начинает говорить. С Одиссеем это почему-то легко, хотя с той же Клитемнестрой до сих пор беззаботно болтать не очень-то получается. Она рассказывает про матушку, которую из-за красоты называют речной нимфой, про отца, который сегодня хочет выдать её замуж, а завтра — клянется никогда от себя не отпускать. Про Акарнанию, которая довольно скучная, на самом деле, но по которой она скучает. И будет скучать, когда покинет родительский дом.       А Одиссей говорит об Итаке. О том, как море целует берег, о горных тропках, о тайных пещерах, о козах и свиньях, и старых оливах. О своих родных людях. Пенелопа будто бы видит их — Лаэрта, Антиклею, Ктимену, Полита и Еврилоха, Евмея и Евриклею. И дедушку Автолика, который приезжает, не предупредив, и уезжает, не сказав, надолго ли. И где-то рядом, будто бы за плечом, но обернись — увидишь лишь пустоту — саму Афину…       Почему все так быстро меняется? Вчера ещё незнакомцы, сегодня уже друг друга узнали. И будто не так уж страшно покидать родной дом, уж на Итаку бы она с удовольствием заглянула. И будто бы не так уж страшны любые изменения.       ***       С каждым днем все жарче и жарче. Будто раскаляется и пол дворца, и потолок, и колонны. Раскаляется не от солнца — от злобы и подозрений.       Женихи косо смотрят друг на друга, сбиваются в стайки. Кто-то в синяках — неужели начались драки? Боги Олимпа, лишь бы за мечи не взялись. Пенелопе страшно за Одиссея. Большинство женихов его тихо ненавидит. Уверены, что он всех хочет обвести вокруг пальца, что у него есть план.       План Одиссея таков: он изначально не собирался жениться на Елене, и теперь просто радуется жизни. Однако, не всем так хорошо. Да почти что никому.       Елена часто ходит заплаканная — только не перед женихами. Глаза Менелая больше не добрые, а какие-то отчаянные, как у побитой собаки. Агамемнон и Клитемнестра ходят с тёмными кругами под глазами, будто ночами строят заговоры. Дядя Тиндарей попросту злой.       И Пенелопа вся извелась. Ткать не получается — нити под пальцами рвутся. Хорошо, что её отвлекает Клитемнестра. Плохо, что у неё след от ладони во всю щеку.       Пенелопа обнимает её, обхватывает двумя руками, и клянется, что тот, кто это сделал, получит по заслугам. Нужен только кинжал. Или топор.        — А, — вяло отвечает Клитемнестра. — Да это отец. Говорит, что я должна улыбаться, любезничать, а сам на всех волком кидается.        — Да и эти все — как волки, — Пенелопа так и не отпускает её. — Надо что-то делать. Не то будет кровь.        — Что делать, что делать, — вздыхает Клитемнестра, — выдать сестричку замуж за кого-то одного, а остальных выгнать взашей. Кто ей нравится? Ты-то точно знаешь.        — Менелай, — отвечает Пенелопа, и сестра разочарованно цокает языком.        — Вот так просто? Но почему она не скажет?        — Боится за Менелая, — догадывается Пенелопа. Елена влюблённая девочка, но далеко не дурочка. — Боится, что если она его выберет, то…       — У Менелая есть старший брат, пусть он об этом позаботится, — бормочет Клитемнестра, утыкаясь Пенелопе в плечо. Щеки у неё влажные. Хочется сделать царю Тиндарею что-то плохое, хоть он ей и дядя.        — Мне кажется, Агамемнона она и боится, — говорит Пенелопа, хотя это уже что-то из диких предположений. Но Клитемнестра ей верит.        — Агамемнон-Агамемнон… Ты же приехал у отца войско просить, чтобы вернуть Микены, разве ты вообще собирался жениться? Хотя, женитьба бы здорово делу помогла. Завидуешь все-таки своему младшему брату? Ну и дурак. Не завидуй. Будет тебе жена.       Проговорив все это, глядя в пустоту, Клитемнестра отстраняется от Пенелопы, утирает лицо.        — Елену я ему не отдам. И никому бы не отдавала, — надтреснутым голосом произносит она. — Ох, сестрица. Зачем вообще эти мужчины? Ты столько всего знаешь, я всегда готова что-то сделать. Разве вместе мы бы не защитили Елену от чего угодно?        — Нельзя же защищать кого-то всю жизнь, — отвечает Пенелопа, снова думая про Персефону. И про то, что всем им придётся вырасти. Даже Елене. Да и она уже не такая ребячливая и беззаботная, как раньше.        — Можно, — глаза Клитемнестры горят тёмным огнём, и Пенелопа вспоминает другую историю — про обезумевшую Медею. — Это и есть любовь.       Нет, Клитемнестра — не Медея. Она бы в жизни не подняла руку на родную кровь. Скорее бы убила всех остальных. И себя.       ***       Странно после такого разговора снова встречаться под оливой с Одиссеем. Вот уж кто беззаботный. Напевает глупую песенку про влюблённых, переругивается с совой. Завидев Пенелопу, тут же бежит к ней. Ей кажется, что сейчас он обнимет её, подхватит на руки, но Одиссей в последний момент останавливается.       И правильно. Тут дело серьёзное.        — Нужно что-то сделать, — повторяет Пенелопа, — Не то всё кончится плохо.       Одиссей её особо не слушает. Решается все-таки взять за руку, проводит по костяшкам большим пальцем.       — Пусть, — рассеянно говорит он. — Я все равно выхожу из игры.       Пенелопа прибить его готова. Она быстренько втолковывает Одиссею, что кишки на полу и перерезанные глотки — это не «пусть». Это очень, очень плохо. И неважно, кому достанется — красивым, широкоплечим, высоким, умным. Кровь есть кровь.        — Они ведь не смирятся с тем, что выберут кого-то одного. Не смирятся же.       Царские сыновья. Они на равных-то с кем-то не привыкли быть, не то чтобы их в чем-то обходили.       Одиссей наконец задумывается, морщит лоб. Пенелопа продолжает на него наседать.       — Нужны гарантии мира. Нужны условия…       — О, — говорит Одиссей. — О.       И это не глупое восхищение. Это озарение.       Когда он выкладывает ей свой план — скромно называя его их общей идеей — Пенелопа чуть ли не визжит от радости.       И целует его в первый раз.       ***       Почему Пенелопа думала, что высокомерный царский сынок, который слишком много о себе воображает — это самый худший мужчина? Смотреть на такого Одиссея одно удовольствие.       На то, как он стоит перед всеми в своём лучшем хитоне (это матушка выткала, моя матушка!), почти мальчишка — перед мужчинами, а они слушают его бесконечную болтовню.       Нет бы сказать просто — «Давайте поклянемся, что мы друг друга не перережем». Но нет. Если уж есть красноречие, Одиссею обязательно надо его использовать. И кто знает, это дар богов или проклятие.        — Друзья, мы собрались здесь, под гостеприимным кровом царя Тиндарея с одной целью. Это делает нас союзниками, почти что братьями, так разве пристала нам вражда? Разве пристало нам вести себя, как стае волков?       Где-то в углу громко зевает Диомед, и не очень-то вежливо бормочет: «А может ну её, эту Елену». Патрокл хлопает тёмными глазёнками так, будто хоть что-то понимает. Агамемнон подозрительно довольный, а Менелай так и вовсе чуть не плачет от счастья.       И дядюшка Тиндарей тоже в восторге от того, что в его доме никого не убьют. Не придётся лишний раз полы мыть и искать дочкам других женихов вместо зарезанных.       На речь Одиссея у кого-то находятся возражения — все-таки вечный союз и обязательство чуть что прийти на помощь Елениному избраннику — это, по мнению некоторых, чересчур. Но Диомед зловеще хрустит кулаками — все-таки они с Одиссеем друзья, Агамемнон и Менелай не сговариваясь кладут руки на рукояти мечей, а дядюшка Тиндарей выразительно кашляет, намекая, что он тут хозяин, и может оставить без невесты вообще всех. А может кого-то и осчастливить.        — От большой беды ты нас уберег, Одиссей, сын Лаэрта! — дядюшка не менее велеречив. — Проси у меня, чего хочешь. Кроме руки Елены, конечно же.       И Одиссей, нахальный, отчего-то всегда лохматый, хитрющий Одиссей вдруг смущается.        — Благодарю за милость, царь Тиндарей, — неловко отвечает он. — Но свою просьбу я выскажу позже.       Его взгляд, все такой же серый, но неожиданно ласковый, находит Пенелопу.       И она знает, о чем он попросит. Но не может поверить.       ***       Елена плачет, лёжа на постели. Елена ревёт в три ручья. И это сейчас, когда почти все закончилось.        — Да просто скажи, что любишь Менелая, дурочка, — тормошит её Клитемнестра. — Ну любишь же! У-у-у, рёва, вся красная, и вовсе не прекрасная!       Елене все равно. Она размазывает слезы по лицу и начинает икать.        — А-а если это не настоящая любовь. А-а если я его разлюблю. А если он разлюбит меня…        — Пусть попробует, — нежно говорит Клитемнестра, убирая мокрые волосы у Елены с лица. Благодарно кивает Пенелопе, которая принесла воды. — Я ему глаза выцарапаю. Его красивые добрые глаза.       Елена смотрит на неё, моргает, а потом заливается слезами пуще прежнего.        — Ну и реви, дурочка! — Клитемнестра всплескивает руками в сердцах. — А я выйду замуж за Агамемнона.       От удивления Елена прекращает плакать. Она, кажется, даже дышать перестаёт.        — Послушай-ка как все будет, — Клитемнестра садится у изголовья, смотрит сестре в глаза. — Мы, две сестры, выйдем замуж за братьев, и всегда будем рядом. Агамемнон отвоюет свои Микены. А у отца нет наследников, с тех пор как Кастор и Поллукс стали созвездиями на небе, и потому однажды Менелай станет спартанским царем. Ты будешь жить здесь. Не надо никуда уезжать. Ничего не изменится. Ну, почти.       Елена снова икает, на этот раз задумчиво. А потом порывисто обнимает сестру за шею.        — Я тебе верю, — шепчет она, хотя никто её не спрашивал.       Клитемнестра криво улыбается и гладит её по спине. И лишь кивает Пенелопе, которая выскальзывает из комнаты, торопясь к Одиссею.       ***       Все-таки она его не знала — вот до этой ночи. Он стоит под оливой, как и в прошлый раз, но что-то изменилось. Нет в нем ни лжи, ни смущения. Весь перед ней открытый, настоящий Одиссей.       В этот раз он и смеётся, и подхватывает, и кружит, и вместе они валятся в траву.        — Почему ты сразу не сказал? — спрашивает она.       Он все-таки краснеет.        — Я не хотел вот так, при всех… Нет, я не хотел, не спросив у тебя.        — Так спрашивай, — смеётся Пенелопа.       Он решается лишь через несколько ударов сердца.       — Я попрошу твоей руки. Можно?        — Можно, — отвечает Пенелопа.       Потому что с этих пор ему можно все.       Они целуются долго-долго, под шорох оливковых листьев и уханье совы.       ***       А потом приходится ещё дольше ждать, и это время тянется как вечность. Пенелопа не верит, что ей хочется выйти замуж, хочется покинуть дом, хочется уплыть на Итаку. Но сначала нужно пережить две пышных свадьбы сестричек, дорогу домой, разговоры с матерью, приезд Одиссея со свадебными дарами, его споры с отцом — тот пытается убедить его переселиться в дом Пенелопы, это единственного-то сына и наследника, вот глупость-то! А потом — слезливое расставание, суетливая помолвка, и вот уже корабль несёт их на Итаку.       Пенелопа не может оторваться от Одиссея, будто не видела его много лет. Он все такой же болтун — рассказывает, что свадьбу для Ктимены уже потихоньку готовят, что матушке не терпится с ней познакомиться, что отец еле поверил ему, когда он сказал, что женится на той самой Пенелопе… А ещё Одиссей прячет от неё секрет. Неловко пытается скрыть руки, мозолистые, изрезанные, но Пенелопа замечает. И позволяет ему играть в эти игры. Его секрет не из тёмных, а из светлых и радостных.       Итака совершенно такая, как в рассказах Одиссея — и ещё лучше.        — Ну что, — спрашивает кто-то из старых моряков. — Теперь к батюшке — к матушке?        — Нет, — Одиссей мотает лохматой головой. — Сначала я покажу невесте новый дворец.        — Новый дворец? — спрашивает она по дороге. Он морщится, потирает руку.        — Ты поймешь, — смущённо говорит он.       Дворец прекрасен. Пустой, но не пустынный. Пахнет свежеструганным деревом и смолой. Она кончиками пальцев касается стен, и будто бы слышит счастливый смех тех, кто будет тут жить. Их смех.       А Одиссей ведёт её за собой, все дальше вглубь, и показывает настоящее чудо.       Это постель — но над ней шелестят живые ветви с темно-зелёными листьями. Пенелопа глупо приоткрывает рот, а потом понимает, что этот… Этот восхитительный, невозможный дурак сотворил им брачное ложе из старой оливы, чьи корни остались в земле.        — Что скажешь? — спрашивает он дрогнувшим голосом.        — Это очень искусная работа, — ровно произносит Пенелопа, а потом смеётся и целует его, обхватив руками за шею.        — Мне теперь тоже нужно сотворить нечто удивительное, — говорит она позже. — Я хочу быть с тобой на равных. Я сотку такое полотно, о котором сложат легенды, и будут рассказывать сотни, нет, тысячи лет… Ну прекрати так улыбаться. Ты мне веришь?       А он всё равно улыбается.        — Я не верю, я знаю, что ты так и сделаешь.       А верить и знать — это совершенно разные вещи.