Часть 1

В подземелье царил полумрак и пахло крысами. Где-то капала вода, вдалеке слышались визги и лязг металла. Император прошел по коридору широким размеренным шагом, не заботясь о том, как край его плаща метет по грязному каменному полу, выщербленному до гладкости тысячами босых ног арестантов. Махнул рукой, и четверо гвардейцев Имперы остановились в карауле по обе стороны двери камеры. Заскрипел засов и петли. Мужчина, находившийся в камере, приподнял голову. — Привет, Стефан, — Эмгыр прошел вперед, как будто был у себя в гостиной во дворце. — Как настроение? — он развернулся, взметнув черный с золотом плащ, и сел на край кровати рядом с осужденным. — Добрый вечер, — тускло ответил тот. — Или уже доброе утро? Я немного потерялся во времени, — он обвел рукой камеру, где, действительно, не было окна, а свет давала только небольшая масляная лампа на притолоке двери. Кроме нее, в крохотной комнате была только железная кровать и ведро. — Не передергивай, я отлично знаю, что у тебя внутри счетчик времени не хуже, чем часы на главной башне, — издал легкий смешок Эмгыр. — Ну-ка, предположи, который сейчас час? — Часа два ночи? — Четверть третьего. — Хм. То есть еще четыре часа. — До выхода отсюда четыре, — уточнил Эмгыр. — До эшафота еще ехать часа два. Потом полчаса на процедуральные вопросы. — Почему два? — поднял голову Скеллен. — Всегда было час десять? — Ремонт дорог. Придется ехать через Храм Солнца. — Угу. Повисло недолгое молчание. Скеллен смотрел себе на руки, сложив их на коленях, обтянутых арестантскими холщовыми штанами. — Ты знаешь, Ваттье де Ридо приходил просить о твоем помиловании, — сообщил Эмгыр через какое-то время, глядя в противоположный угол. — Хм. — Как ты думаешь, почему? — Понятия не имею, — качнул головой Скеллен. — Последнее время он мне не доверял. Да и раньше тоже. Пожалуй, если задуматься, никогда не доверял. — Как показала практика, правильно делал? — Получается, так. — И как думаешь, что я ему ответил? — Эмгыр перевел взгляд на худое, почерневшее в заключении лицо Скеллена. — Вероятно, что-то крайне императорское, — пожал тот плечами. — Что-то вроде «никакого прощения предателям». — Верно, — во взгляде Эмгыра проскользнуло что-то очень похожее на восхищение. — А ты сам что думаешь? — О чем? — Хотел бы получить помилование? Скеллен недоверчиво поднял взгляд, а затем снова опустил. — Нет, — помотал он головой, глядя в пол. — Не хотел бы. — Почему? — удивился Эмгыр. — Хочешь быть казнен? — Рассчитываю на это. — Ты же знаешь, что тебя будут разрывать лошадьми? Это тебе не лёгкое и быстрое повешение. — Уж побольше вашего знаю, — впервые обозлился Скеллен. — Это вы на казни не ходили, потому что это ниже вашего достоинства — смотреть, как убивают людей по вашему приказу. На поле боя, насколько знаю, тоже вас не видели. Вы же только сидите в своем кабинете и думаете, что знаете, как живет народ. А я все это видел. И делал. Все, что длится меньше дня — легкая казнь, я вам так скажу. — Ничего другого от тебя не ждал, — кивнул Эмгыр. — Я так понимаю, ты рассчитываешь умереть мучеником. Вероятно, даже крикнуть перед казнью что-то народно-освободительное. Вписать, так сказать, свое имя в историю революции. Скеллен не ответил и снова отвернулся к черной каменной стене, вцепившись в край кровати. — Дай мне руку, Стефан, — внезапно тихо, почти мягко попросил император. Скеллен вскинул глаза, вперился взглядом в его лицо, но Эмгыр сохранял непроницаемое выражение. Затем он сам протянул руку и взял кисть Скеллена, грязную и исцарапанную, в свои. Тот продолжал смотреть на него расширившимися глазами. — У тебя волшебные руки, Стефан. — Эмгыр опустил взгляд и пробежал пальцами от запястья до середины ладони. — Я лично видел, как ты этими руками мечешь орионы без промаха с двадцати шагов. Вскрываешь замки за секунды. Находишь причину смерти на трупе за минуты. Этими же руками ты как-то раз так быстро и профессионально заштопал дыру в моем боку, что сейчас даже шрама почти не видно. — Он погладил худые, длинные пальцы с изломанными ногтями. — Это не моя заслуга, — пробурчал Скеллен, выдергивая руку и отодвигаясь на кровати. — Тот сосунок даже не смог нормально вас ткнуть, прошло по касательной через мышцы. Было бы чуть под другим углом — даже я бы мог не успеть. — Еще я уверен, что этими руками ты бы даже сейчас, после долгого заключения, без всяких проблем мог бы меня задушить или серьезно покалечить, причем так быстро, что даже мои парни не успели бы среагировать, — продолжил император. Скеллен бросил на него взгляд и снова отвернулся. — Поэтому было бы преступлением перед империей лишиться твоих прекрасных рук и твоего острейшего ума. — Эмгыр встал и сделал несколько шагов по камере — полноценно пройтись не позволяла теснота. — Ты будешь жить, Стефан. Ты будешь помилован. Скеллен не отреагировал. Его лицо было спрятано в тени, и сам он сидел неподвижно, словно статуя, только было видно, как поднимаются и опускаются его плечи. А когда он повернулся на свет, на его лице не было ни удивления, ни благодарности, приличествующих случаю. Только ядовитая ненависть. — Не буду, — прошипел он. — Я не подпишу прошение о помиловании. Ни за что. Никакими пытками вы меня не заставите его подписать. А без прошения вы не имеете права. — Ох, Стефан, ты, что ли, забыл, у кого в этой стране власть, — не на шутку удивился Эмгыр. — Пока что, слава Великому Солнцу, она не у Сената и не у народа. Кроме того, — он снова повернулся и сделал несколько шагов вдоль влажной, покрытой плесенью стены, — ты уже подписал прошение. Скеллен молчал. И ждал продолжения. — Ну, точнее не ты, — усмехнулся Эмгыр. — Подписал его от своего имени один вор по имени Роберто Ферретти, мотивируя тем, что у него осталась больная жена и семеро детей мал мала меньше. Своей волей, данной мне Великим Солнцем, я решил проявить милосердие и отменить казнь бедного Роберто. Так что предатель Стефан Скеллен будет завтра четвертован на площади. А Роберто Ферретти будет жить. Скеллен сглотнул, не отводя взгляда от императора. — Роберто будет отправлен в домик в горах, — продолжал император, опершись о стену и сцепив руки перед собой. — Там ему будут предоставлены все условия, хорошее питание, прогулки под солнцем и круглосуточная заботливая охрана. Немного отдохнув, он начнет заниматься важнейшим трудом своей жизни. — Каким же? — севшим голосом спросил Скеллен. — Учебником по криминалистике, — ответил Эмгыр, пристально глядя на него. — В учебнике будет описан весь твой богатый опыт и практические рекомендации начинающим коронерам. Затем, если пособие будет должного качества, ты напишешь второе, для работников секретной службы о том, как подбирать кадры и вести агентурную сеть. И затем еще одно, для армии, о современном оружии и оснащении им разведчиков. Скеллен открыл было рот возразить, но Эмгыр поднял руку, показывая, что предвидел вопрос. — Если ты будешь саботировать работу, — проговорил он, понизив голос, — или если у меня возникнет хотя бы тень сомнения в том, что ты написал все правильно, из домика в горах ты будешь отправлен на каторгу в этих же горах, и будешь бить там кайлом камни пока не согласишься сотрудничать, ну или пока не ослепнешь в темноте и тебя не свалит паралич и другие болезни. И поверь, эта казнь будет длиться гораздо, гораздо дольше одного дня. Повисла тишина, прерываемая только далеким звуком капающей воды. Визги и окрики уже стихли, тихо шуршали крысы, бегая внутри вековых стен цитадели. Скеллен опустил голову. А затем, когда поднял, его глаза были полны решимости. — Я готов, — тихо проговорил он. — Отправляйте меня сразу на каторгу. Я сделал все, что мог для нашего дела, и настало время моим товарищам подхватить знамя. Они узнают о моей смерти, и продолжат борьбу. А я на ваш преступный режим работать не собираюсь. Лучше переломаю сам себе свои прекрасные руки, — он посмотрел на пальцы и повертел ими, как будто и правда собирался их сейчас сломать. — С твоими товарищами мы еще разберемся, — Эмгыр посмотрел прямо в глаза Скеллена, горевшие огнем в тусклом свете масляной лампы. — Однако ты опять зря надеешься стать мучеником. Я же сказал, я решил проявить милосердие. В случае отказа сотрудничать, после твоей смерти твоим друзьям будут предоставлены неоспоримые доказательства твоей связи с реданской разведкой. Крайне сомневаюсь, что после этого они захотят продолжать твое дело. Скеллен молчал. — С другой же стороны, — Эмгыр наклонил голову, рассматривая его внимательно, — в случае успеха ты сможешь стать инструктором, преподавателем. Сможешь вернуться в свой любимый город — я ведь прав, ты же не изменил на этот счет своего мнения? Будешь преподавать в академии имени твоего бывшего командира или в службе разведки имени Ваттье де Ридо. Через какое-то время даже сможешь свободно передвигаться по городу. Сможешь зайти в таверну и выпить пива. Потанцевать с женщинами. Признай, Стефан, кто еще из предателей может рассчитывать на такое будущее? — Доброта вашего величества не знает границ, — глухо ответил Скеллен, глядя в сторону. — Я ее недостоин. Нижайше прошу позволить мне умереть завтра на площади Тысячелетия. Обещаю никаких лозунгов не выкрикивать и признать перед смертью все, в чем меня обвиняют. Пожалуйста, — он поднял взгляд, который теперь был умоляющим. — Я ведь все-таки вам спас жизнь тогда. — Нет, Стефан, — Эмгыр приблизился и коснулся ладонью его щеки. — Ты будешь жить. Такова моя милосердная воля. Он вновь повернулся и взметнул плащ, выходя из камеры. Дверь за ним заскрипела и захлопнулась со звуком, напомнившим Скеллену последний удар молотка по крышке гроба.