Мир, который подарил Маркус

I — Скажи честно, Джим, он тебе просто надоел? — спросила Джанет, разглядывая врученного ей сиамского котенка, которого ее бывший парень принес в куртке. Джим неловко улыбнулся в ответ — на большом экране это выглядело бы сногсшибательно — и помотал головой. — Слушай. всю неделю я буду готовиться к гонкам, — ответил он. — Мне просто нельзя терять концентрацию, а с Маркусом я не замечаю, как идет время. — Ладно, — проворчала Джанет. — А это что? — она взяла бумагу с неровно нацарапанными строчками. — Я тут написал, чем его кормить. — Боже, ты умудрился сделать ошибки даже в простом рецепте. "Яеца", грамотей.. — Ну ты же все равно всё поняла, — с укоризной ответил Джим. — На самом деле… я просто не знаю, вернусь ли из Салинаса целым и невредимым. Мой образ жизни слишком непредсказуем для меня самого. Джанет поморщилась и покачала головой: — Ты с каждой ролью в кино всё больше сливаешься со своими персонажами, Джим. Раньше ты не сказал бы так высокопарно. — Ну да, — смущенно признал тот, — вживаюсь. Короче, бывай. Я буду каждый день звонить и справляться. В том, что если он и не будет звонить каждый день, но каждый разговор займет по полчаса, Джанет не сомневалась. * * * Неделя подготовки к ралли пролетела незаметно. Джим наконец получил возможность свободно ездить с любой скоростью, какой вздумается — на время съемок “Гиганта” ему это запретили, а ведь мотоциклы и автомобили были его второй страстью после актерской игры. А иногда и первой. Около полудня 30 сентября они собрались всей командой в забегаловке в центре города под названием Hollywood Ranch Market, — четверо, включая фотографа Стенфорда, который за последние месяцы стал для него кем–то вроде старшего брата, источником понимания бездны собственного невежества во многих областях. Стенфорд должен был снять фотосессию Дина для журнала на фонесвоего спорткара, прозванного Маленьким Ублюдком, футуристического вида двухместного авто с открытым верхом — В общем, мы не будем буксировать Маленького Ублюдка, — сообщил Джим. — Я поведу сам. Мы с Рольфом вдруг осознали, что у нее слишком короткий пробег, могут просто дисквалифицировать. — Дело даже не в этом, — уточнил механик новенького, только с завода, Порше 550 Рольф. — Перед гонкой Джиму надо хорошенько почувствовать машину, притереться к ней. Триста миль как раз хватит. — Теперь, — мечтательно протянул Дин, — я оттянусь. Сначала выиграю гонки, потом, после премьеры “Бунтаря”, поеду в Европу. Стенфорд, будь готов сопровождать меня. Будешь гидом и хроникером. — Сколько еще фильмов у тебя остается по контракту? — спросил фотограф. — Шесть, — вздохнул Дин. — Контракт мечты, но… это чертова галера, где я прикован и обязан грести. Окей, я осилю контракт, а потом… может быть, уйду из кино в спорт. В час с четвертью они тронулись в путь и за городом стали разгоняться более чем до шестидесяти миль. В конце концов в половине четвертого нашелся патрульный, который их остановил и выписал штраф и Дину, и водителю сопровождавшего его форда с прицепом за превышение скорости более чем на десять миль в час. Эта процедура подпортила им настроение. На крошечной заправке в Блекуоллс Корнер Джим купил колу и яблоко и перекинулся парой слов с парнем, который его узнал и попросил автограф. Когда он снова сел за руль, сзади послышался скрежет по металлу, затем послышался мягкий стук. — Черт, — сказал Джим, — какая скотина?.. — Он обернулся и встретился с внимательным взглядом сиамского котенка. Мягкие лапки наступили ему на плечи, затем котенок спрыгнул на колени.. — Господи, — вырвалось у него, — Маркус, это ты?! Механик наклонился посмотреть. — Ты же отдал своего кота, Джим. Просто все кошки одной породы одинаково выглядят. Чем больше Дин смотрел на котенка, тем более был уверен, что ничего не путает. Однако сам кот решил, что достаточно посидел в машине, перепрыгнул дверцу, и скрылся в куцых придорожных зарослях — Маркус! — растерянно позвал Джим. — Нет, наверное всё же это не он, ведь… — он не закончил и решительно повернул ключ зажигания. Они должны были встретиться через час с другой командой гонщиков, поэтому Джим снова гнал на полной скорости. На свои обычные очки, которые он из–за близорукости носил постоянно, он надел солнцезащитные фильтры. Всю дорогу он сосредоточенно молчал, для него такие периоды ухода в себя были характерны. Перед поворотом на второстепенную трассу без четверти четыре впереди нарисовался неуклюже маневрирующий форд. Дин бросил на него косой взгляд и вдруг ощутил дурноту, в глазах у него помутнело, в ушах отдавался каждый удар сердца. Его начало трясти, глаза закатились и он потерял сознание. Ошеломленный Ральф едва успел выдавить до упора педаль тормоза. Дин без чувств лежал ничком на руле, и тяжело, болезненно дышал. Подъехал форд с фотографом. Стенфорд выскочил и на ходу спросил, что случилось. — Черт его знает, — процедил Ральф. — Кажется, Джим хотел вывернуть от какой–то едва не врезавшейся в нас машины и тут ему резко стало плохо. Они переглянулись. — Если это серьезно, а похоже, что очень, — констатировал Стенфорд, — о гонке придется забыть. А ведь парень так хотел победить. * * * После того как они доставили по–прежнему не пришедшего в себя Джима в ближайшую больницу, Стенфорд позвонил в ассоциацию спортивных автомобилей и отменил участие Дина. После нескольких часов наблюдения врач сообщил: — Физически мистер Дин в порядке. У него не обнаружено признаков болезни сердца или мозга. Мы считаем, что обморок мог быть вызван нервным перенапряжением после тяжелого съемочного процесса и в преддверии важных для пациента гонок. К этому моменту у больницы начали собираться первые репортеры. Они дежурили до поздней ночи и весь следующий день, и наконец дождались появления Джима. На снимках он вышел неожиданно жалким для молодой голливудской звезды, словно кот, которого обдали из ведра водой. Вернувшись домой, Дин заперся и хранил угрюмое молчание несколько суток — все, кто его знал, были знакомы с этими депрессивными эпизодами. Едва восстановившись, он позвонил Джанет, которая добила его новостью: — Джим, я не знаю, как сказать… твой Маркус пропал в день, когда тебе стало плохо. В трубке она услышала только прерывистое тяжелое дыхание, затем ее положили. Однако приближался день премьеры “Бунтаря без причины”, на которой Дин просто не мог не присутствовать. А через полторы недели после аварии позвонил Джордж Стивенс, режиссер “Гиганта”. — Я слышал, у тебя случился нервный срыв. Сочувствую. Но знаешь, работа лучшее лекарство, я считаю. Нам надо кое–что доделать. Последнюю твою сцену. — Неужели недостаточно сильно, — вяло отреагировал Джим. — Чертовски сильно, даже слишком. Было бы неплохо переснять, да декорации уже разобраны. — А в чем дело–то, — спросил Джим. — Твои реплики не разобрать. — Собственно, я играл там пьяного. — Боюсь, публика пока что не будет в восторге от такой степени реализма. Нам придется все переозвучить. Хочешь не хочешь, Джим поехал на студию звукозаписи. После нескольких десятков дублей они всё же пришли к удовлетворительному результату, но Джим чувствовал себя выжатым лимоном. Мысль даже о том, чтобы пойти на премьеру, устрашала, предстоящие годы съемок виделись непроглядной кабалой. II У него оставалось единственное испытанное средство от хандры. Он выкатил из гаража верный Triumph Trophy 500, немного посидел, просто держа руки на руле и затем резко сорвался и погнал прямо на север к Фриско, почти три с половиной сотни миль, останавливаясь только заправиться и перекусить. Ехал, забывая обо всём, кроме дороги, сменявшихся по ее сторонам пейзажей и ветра. Он окончательно выдохся, когда добрался до Беркли. Джим утолил голод в первой попавшейся закусочной, а когда вышел, остолбенел: на сиденье мотоцикла полулежа расположился зевающий сиамский котенок. — Маркус? — спросил он неуверенно и протянул руку. Тот потерся об его ладонь ухом. — Не твой потеряшка? — Дин обернулся: говорил лобастый парень с грубоватыми деревенскими чертами лица, чуть выше и чуть старше Джима. — Он живет у меня уже пару недель, объявился поутру на крыльце и потребовал впустить и накормить. Разве можно было отказать? — Он похож на моего кота, который сбежал, — сказал Джим, почесывая мурлыкающее животное под подбородком. — Так может, это он и есть? Он ни с кем так не держался, соблюдает дистанцию — и похоже, признал тебя. — Не знаю, кого он во мне признал, — ответил Джим помогая коту забраться на плечо. — Я только сегодня пригнал из ЛА на этом байке. — Действительно, далековато, — согласился парень. — Хотя не удивлюсь, если у кошек есть своего рода телепорт. — Что–что? — А, черт, надо общаться с кем–то кроме фэнов, — ответил парень, и прежде чем Джим полюбопытствовал, о чем идет речь, смущенно пояснил: — Телепорт — это выдуманное средство для мгновенного перемещения из одной точки пространства в другую. Его не существует, во всяком случае, патентное бюро такого не регистрировало. Это просто расхожая идея. — Ты инженер? — с недоверием спросил Джим. Как–то внешний вид парня мало соответствовал тому, как должен выглядеть технарь. — Я писатель–фантаст, то есть я пытаюсь стать, так сказать, настоящим писателем, но пока состоялся только как фантаст. Два моих серьезных романа погуляли по редакциям и вернулись, зато фантастику по крайней мере печатают в журналах. Ну и наконец издали сборник в твердом переплете. — Похоже, гонорары там совсем не фантастические, — сочувственно сказал Джим, оглядев собеседника. Тот смущенно откашлялся и признал: — Да, я беден, как церковная мышь, хотя стараюсь честно трудиться. Даже мой студебеккер, признаюсь, подарен другом — да я и не особо люблю ездить… — Похоже, эта тема его задеаала не на шутку, его внезапно прорвало, как это бывает с людьми, долго копившими какие–то мысли и переживания. — Правду сказать, великая американская мечта — он подчеркнул иронию интонацией, — которой жило поколение до войны, поколение наших отцов, мне кажется чушью. Кроме трудолюбия, есть еще момент везения, ну и некоторые профессии просто доходнее других безо всякой причины. Например, звезды у вас там в Голливуде получают чудовищные гонорары, хотя у многих за душой только смазливая внешность… — Заметив ироническую ухмылку Джима, он засопел прямо как обиженный подросток. — Левацкие речи? Меня с женой не так давно фбровцы прощупывали на предмет симпатий коммунистам. — Он усмехнулся. — Ничего не нашли, а высказывать я могу что угодно, не так ли? — Ну, дело в том, что… я сам — самая что ни на есть звезда в этом самом Голливуде, — ответил Дин, изучающе глядя на собеседника. — Скоро будет премьера уже второй картины, где я в главной роли, первая весной вышла — “К востоку от Эдема”. Мое лицо мелькает на плакатах и билбордах. Джеймс Дин, — он протянул руку. — Фил, ээ, Филип Дик. — представился парень. — Ни за что бы не подумал, — признался он, изучающе посмотрев на Джима. — Ну прости, ты выглядишь как, не знаю, обычный байкер, парень, который работает автомехаником. Ну, я живу затворником и если хожу в кино, то в один дешевый театр, где крутят странные европейские картины. — Многие мне говорили, что я похож на механика, — с удовлетворением сообщил Дин. — Мне льстит. Я ведь на самом деле простой парень из Индианы, просто добился того, о чем в детстве мечтал. Вообще я подумываю выйти из этого дела и заняться автогонками, — признался он, неожиданно чувствуя все большее расположение к собеседнику. — Актерство кажется простым со стороны, на самом деле это настоящая потогонка. За полтора года три больших проекта и еще шесть по контракту — боюсь, я буду скоро сыт по горло, но контракт есть контракт, разрывать его себе дороже. — О, потогонка — это знакомо, — легко поддержал фантаст. — Последние года два я пишу по рассказу неделю и выматываюсь, но знаю двух парней в Нью–Йорке — оба Роберты и оба, кстати, евреи — которые пишут по два–три рассказа в неделю! Буквально не успел закончить текст и уже заправляет в пишущую машинку лист, чтобы начать второй. Но я так не могу. Я все–таки по натуре философ. Это смешно? — спросил он — О, совсем нет. Просто я вспомнил, как несколько лет назад в Нью–Йорке. когда еще пытался пробиться на Бродвее, подшутил над одним философом. Он назвал себя специалистом по Платону, а я как раз незадолго до того прочел десяток страниц из диалогов. Я, честно сказать, неважный чтец, мне даже ставили диагноз дислексии еще в школе. Ну. мне этих десяти страниц прекрасно хватило, чтобы он уходя посчитал меня коллегой. — Как это? Хотя дай–ка попробую угадать… ты просто в основном помалкивал и поддакивал. — Да, точно. Знаком с этой нью–йоркской публикой? — Да не сказал бы, что она исключительно нью–йоркская, таких полно и в Калифорнии. — Может, зайдем в кафе продолжить беседу? — предложил Джим. Фил промычал что–то не очень разборчивое. — Если тебе стыдно, что у тебя нет денег… — начал Дин, но Фил перебил: — Нет, тут другое. Наверное, прозвучит дико, но я просто физически не могу есть, когда на меня смотрят. Когда работал в магазине грампластинок, выбирал здесь крайний столик у туалета, где никто не видел и я мог быстро уйти. Джим хмыкнул: новый знакомый, похоже, был с большими странностями. Тут кот, которого он всем сердцем принял как настоящего и единственного Маркуса и выкинул из головы любые сомнения о том, как он мог перенестись за сотни миль, напомнил о себе возмущенным мяуканьем из-за пазухи. — Что? — спросил Дин и спохватился: — Слушай, по–моему, он проголодался. — Ага, я кормлю своих кошек примерно в это время. Я живу в паре кварталов отсюда, пускай поест у меня последний раз. Джим пересадил Маркуса на сиденье и стал идти рядом с Филом, ведя мотоцикл за руль. * * * — Я хочу спросить читателя: ты уверен в том, что такое реальность? Ты уверен, что ты настоящий человек? — разглагольствовал Фил. — А если я, например, — искусственный человек, андроид, инопланетная подделка, но во мне человеческие воспоминания и я сам в себе никак не могу найти изъян? А что, если мир вокруг нереален, как я могу удостовериться в том, что что–то происходит на самом деле? А может, я лежу в коме и просто вижу бесконечный сон, который для меня выглядит убедительным и логичным, хотя на самом деле это просто бессвязный поток образов?.. Джим почувствовал неприятный холодок в позвоночнике: он совсем недавно испытал нечто подобное. Но быстро понял, что стоит ему об этом заикнуться перед кем–то из знакомых, каждый из которых был связан с кино, начнутся сплетни и в итоге его погонят к какому–нибудь психоаналитику и еще больше ограничат. Однако Филу, случайному собеседнику, притом самому со странностями, он мог бы рассказать. Джим решился. — Слушай, я недавно побывал в одной передряге — вроде бы мелочь, на дороге увернулся от машины, которая в мою едва не врезалась. Но в тот момент у меня появилось ощущение какой–то… раздвоенности, что ли. Я словно наяву пережил столкновение, мой спорткар от удара перевернуло несколько раз и отбросило в канаву и я.. я умер. Я это не вообразил, у меня не настолько живое воображение, и, наверное, это не была галлюцинация… а, черт, может и была, я всё не могу отойти, если честно. Он посмотрел на Фила вопросительно, тот кивнул совершенно серьезно и задумчиво сказал: — Почему бы не допустить, просто в качестве игры ума, что есть несколько миров, в каждом из которых воплотился один из равновероятных исходов? Знаешь парадокс кота Шредингера? Этот Шредингер, сам физик, был несогласен с устоявшейся интерпретацией поведения частиц — я, в общем, сам не очень вник в эти дебри. Главное, что он предложил мысленный эксперимент: предположим, у нас есть ящик, внутри которого капсула с ядом, она срабатывает из–за случайного распада частицы, который нельзя предсказать. Если в этот ящик поместить кота, то пока ящик не открыт, мы не знаем, случился ли распад частицы и следовательно жив ли кот. Шредингер сказал, что по современным моделям получается, будто пока ящик не открыт, кот одновременно и жив, и мертв. Но я же фантаст, я могу предположить, что существует больше одного мира, так? Тогда никакого парадокса нет: в одном из миров частица распалась, и кот мертв, в другом нет — и кот жив. В тот момент, когда ты увернулся от машины, реальность разделилась надвое — в одном варианте ты сейчас идешь по улице со мной, в другом — умер, потому что машина тебя всё же сбила. Джим нервно усмехнулся. — Не очень приятная идея. — Почему? Я думаю, это наоборот, очень обнадеживает. Всегда может найтись реальность, в которой ты жив. А может, не только жив, но и более удачлив, чем в этой. Некоторое время они шли молча, наконец, Дин подытожил свои размышления вслух: — В общем, я все же ума не приложу, как мне пережить следующие годы. Я как–то охладел к актерству, оно больше для меня не смысл жизни. А после недавнего меня и ралли пугает. Я бы хотел стать режиссером, но это вряд ли возможно. — Почему? — спросил Фил. — Я не уверен, но вряд ли контракт актера запрещает заниматься режиссурой. Джим поглядел на него с восторгом: эта мысль казалась очевидной, но ему самому в голову не приходила. Надо просто посмотреть контракт, но по памяти, а она у Дина была цепкой, такой пункт действительно отсутствовал. В любом случае можно проконсультироваться с адвокатом и надавить на студию. * * * — Все, мы пришли, это моя конура, — с наигранной скромностью сказал Фил. Они остановились у типичного, ничем особо не выделяющегося дома. Фил скрылся в его глубине на какое–то время, Джим присел на мотоцикл отдохнуть, а котснова ринулся куда–то. Однако стоило Филу выйти с блюдцами, как его, толкаясь и перекрикивая друг друга, окружили кошки, включая и Маркуса. Пока они занимались едой, он принялся рассказывать, с хитрецой поглядывая на Джима. — Всю неделю мне звонит какой–то странный одержимый чувак, Стенли ктототам, фамилию не разобрать, — начал издалека Дик. — Бывший фотограф “Лайф”, говорит, что снял два независимых фильма, их крутили Юнатейд Артистс. Он, видите ли. прочел весь мой сборник “Пригоршня мрака” и теперь хочет сделать фильм по мотивам сразу двух или трех рассказов, перекрутив их воедино. Я сказал ему, что предпочел бы, чтобы их сняли по отдельности, ну или сделали сборником короткометражек. У меня в конце концов есть собственная авторская гордость, мне они нравятся как законченные независимые вещи. С другой стороны, он донимает меня вопросами, как выглядят всякие приборы и интерьеры, а я их вообще не придумывал, я же писатель, а не художник. Вообще, я бы хотел, чтобы кто–то снял фильм по моим рассказам, даже некоммерческий, но кто–нибудь не настолько замороченный и способный прислушаться к людям. Понимаешь, к чему я клоню? — сощурившись, спросил Фил. Джим поморгал и кивнул: он понял. — Давай–ка, черкани мне свой телефон. Я не буду тебе полоскать мозги вопросами, какого цвета должен быть бластер–шмастер, обещаю. Хотя я могу позвонить в пять утра. — Не страшно, — отмахнулся Фил, — главное не звонить днем, когда я работаю. Если что–то нарушит мою концентрацию, я становлюсь злым как черт. III Остаток дня после расставания с Диком Джим посвятил розыску в книжных его сборника и наконец нашел и почти без усилий прочел за вечер в номере мотеля половину. Вернувшись в Голливуд, Джим снова сыграл Джетта Ринка, самоуверенного нефтяного магната, сделавшего себя из полного отребья, но уже перед студийным начальством. Просто позвонил и сказал: — Я хочу взять в аренду студийное оборудование, реквизит и помещения и отобрать команду по своему вкусу. Нет, вы не поняли, я буду снимать собственный фильм. Да, конечно удастся. А если не удастся, мы сделаем вид, что его никогда не существовало. Получив право поиграть в режиссера на свой страх и риск, “Выставочный образец” Джим отснял практически за три дня и смонтировал и доозвучил за две недели, пользуясь опытом, полученным при съемках “Бунтаря”, когда практически стал сорежиссером Николаса Рэя — и, само собой, импровизируя. До “Сумеречной зоны”, где, после значительной обрезки, этот фильм выглядел бы как влитой, оставалось еще больше трех лет, фильм сам по себе не подходил ни под какую прокатную категорию и в итоге его просто надолго положили на полку. Однако отношение к Джиму на студии сильно поменялось. Он начал чувствовать, что режиссеры ему больше не наставники, а скорее конкуренты. Про его дебют Элиа Казан, у которого он снялся в первой большой роли, отозвался, что это, пожалуй, отличная работа для телевидения, но недотягивающая до кино. Дин это запомнил и решил реализоваться как телережиссер. Но сначала он сконцентрировался на том, чтобы выполнить контракт и освободиться от него. * * * Спустя семнадцать с половиной лет, двадцать одну роль, десять фильмов и два сериала в качестве режиссера (включая “Человека в высоком замке” по роману Фила), восемь номинаций на “Оскар” (из них пять как актер), два выигранных гран–при, два брака, один развод и один инфаркт на съемочной площадке Джеймс Дин — нестареющий, целлюлоидный, сыгравший пятидесятилетнего в двадцать пять и двадцатилетнего в сорок, Дин–хамелеон, которого после поездки в Европу и первого серьезного фильма провозгласили наследником неореалистов, после картины про индейскую резервацию — ревизионером вестерна, а затем мастером шпионского боевика и, конечно, революционером телесериалов, сидел рядом с умирающим от почечной недостаточности Маркусом. Когда сердце кота перестало биться, Джим посидел в оцепенении, потом пошел к бару и внезапно упал, пронзенный болью сердечного приступа. Перед тем как навсегда потерять сознание, он почувствовал, как маленький холодный кошачий нос притронулся к нему, а затем остались только железный запах крови, горящих кожи и металла и теплого ветра прерии.