1. Бенди находится, а Генри теряется

— Папа, папа, а когда Бенди вернется? — спросил Борис, нервно подергивая ушками. Генри тоскующим взглядом окинул кучу бумаг, которые предстояло еще утвердить или отклонить — почему он, художник, должен этим заниматься? Потом перевел взгляд на сидящего рядом Бориса. Потом на Алиску, растрепанную, сонную, нянчащую куклу на диване. — Я же сказал, — пробормотал он, — он погостит недельку или больше у дяди Ника. Мы сегодня им позвоним и спросим, как дела, но это будет вечером, потому что сейчас я занят. Конечно, и так уже был вечер, начинало темнеть, и, может, следовало включить настольную лампу, но Генри сидел в странном состоянии апатии и не хотел делать абсолютно ничего. Его, казалось, раздражала каждая мелочь, даже та, на какую он никогда внимания не обращал. Бесил яркий свет. Сильнее обычного зудели недавно забинтованные порезы — он кормил тень дважды в неделю, но сегодня его выгорание сожрало буквально все её ресурсы, так что пришлось подпитывать. Давила на нервы тишина, потому что в доме стало очень, очень тихо. Бенди, маленький озорной заводила, уехал вчера вечером — точнее, Генри его увез — а без него Борису не хотелось играть ни во что, и Алисе было не с кем ссориться, и она словно бы об этом жалела… — Он уехал, потому что тень? — спросила она, поправляя волосы. — Да, — глухо ответил Генри. Вот ведь… По-другому не сказать — проклятье. Генри ведь буквально молился, чтобы оно досталось Борису. Не потому, что он любил его меньше — просто потому, что в его характере уже в эти годы виделось больше хладнокровия и твердости, чем у Бенди. За Бориса бы он не боялся: тот бы справился, кажется, играючи, даже не показав, что напуган или смущен. Больше того, Генри был уверен, что наследником станет Борис, тренировать готовился именно его  — но это оказался Бенди. Это оказался тщедушный и дурашливый Бенди, который вообще не вязался с такой штукой, как Тень. Это было попросту несправедливо. Сокрушенный Генри только и мог, что в порыве растерянности кинуться к брату, к Нику Штейну — в конце концов, воспитал же он уже своего сына, может, справится и с Бенди, который просто не был для такой силы рожден! Но вот подошел вечер, первый вечер без Бенди, и Генри уже начинал сомневаться в этом, мягко говоря, скоропалительном решении: хотя бы потому, что встречался лично с сыном Ника и видел, так сказать, результат этого воспитания. Да, Ларри был идеально выдрессированным сосудом для тени. Только Генри хотел, чтобы Бенди все-таки был чем-то большим. Конечно,  он утешал себя, мол, не будет же Ник слишком требователен к чужому ребенку, даже если общая кровь в них и течет… Но зная Ника, сказать наверняка не мог. Вот он и сидел уже полчаса, не в силах сосредоточиться на работе, и тихо зверел от нахождения в будто бы осиротевшей квартире и от угрызений совести. Надо быть просто законченным придурком, чтобы наорать на Бенди (после первого-то проявления тени, как будто он не напуган до смерти и без того!), выставить его виноватым в том, что Генри этого, понимаете ли, не ожидал (то есть до этого его, выходит,  физическая подготовка Бенди не волновала?), а потом еще и отправить к черту на куличики к чужому человеку (Бенди видел Ника только однажды — тогда ему было два года). Генри себя к придуркам не причислял, а оно вот как оказалось… Молока, что ли, выпить. Ему после кровопотери молоко было полезно, и тень, понимавшая это, тоже любила иногда его потягивать… Тр-р-р-ень! Почти задремавшая Алиса вздрогнула — звонок стационарного телефона всегда её пугал. Генри с надеждой дернулся к трубке — может быть, они закончили тренировки пораньше, может быть… — Алё, брат. Как ты там, жив? Приглушенный и хриплый сквозь телефонную трубку голос Ника еще никогда так сильно не грел Генри душу. — Живу, конечно, и тебе здорово, — с нерешительной улыбкой сказал он в трубку. Сразу спросить главного не решился, и спросил совсем невпопад: — ну как там у вас погода? — Мороз стоит, — с восторгом ответил Ник, — иней с веток сыпется просто. Мы там с твоим погуляли немного, по снегу самое то гулять… Значит, они гуляли, подумал про себя Генри, не так уж все и плохо. Знал Генри, что на брата положиться можно, и с Бенди они со временем поладят. Впрочем, все равно следовало извиниться перед Бенди… — Как там он, — поинтересовался Генри, — на новом месте, а? Скучает, небось, по папке? Ты его к телефону потом позови, я пару слов сказать хотел… — Так я, в общем-то, насчет спиногрыза твоего и звоню. Генри задержал дыхание. Что он там? Учудил что-то? Нагрубил Нику? Еще как-то испортил отношения в первую встречу, сделав что-то, чего Ник терпеть не может? — Ну мы с ним погуляли, покричали немного… Он в лес сбег, одним словом. Это у тебя часто бывает, вернется или искать его?.. — Что ты сказал?! Генри встал настолько резко, что чуть не споткнулся об ножку стула. Борис настороженно повернул голову в его сторону: он ведь не мог слышать речи из телефона, но чувствовал, что что-то не так. Бенди убежал из дома.  В лес. В середине февраля, как раз тогда, когда мороз буйствует больше всего. Как раз когда снег лежит глубиной по пояс. Сбежал в лес, которого не знает. Один. И все это в первый же день!.. — Куда? — на тон ниже спросил Генри. — Мне почем знать! Следы — к северу от хаты, в сторону, выходит, дороги, а остального я не знаю. Да вернется, наверное,  зря нервничаем, а то ж обидчивый он малый у тебя, погляжу… — Ищи, — отрезал Генри. Он-то знал, что Бенди был ни разу не обидчивым! — Быстрее ищи, потом следы заметет! Я еду, понял? Я через час буду или меньше, если на дорогах не будет копов. Он далеко не ушел ещё! Если, конечно, Ник заметил его пропажу относительно недавно. А может статься, он не обращал внимания на то, что в доме не хватает кого-то, пока Бенди ходит по лесу неизвестно который час… Да будь он проклят, что доверил своего сына кому-то еще! Придурок, настоящий придурок, как его вообще земля-то носила!..

***

Генри понял, что ему просто сказочно повезло с соседями. Вернее, с соседкой — женщиной уже преклонных лет по имени Каролин. Она не вешала на проходящих мимо людей ярлыков по внешности — а люди в возрасте этим часто грешат. Это была единственная женщина, которая спокойно приняла его брак с Линдой, в которой не текло человеческой крови — а все остальные заклеймили его извращенцем. В конце концов, она согласилась посидеть с Борисом и Алисой, как скоро Генри объяснил ей, как обстоят дела. Так что по крайней мере за них он мог не бояться.  Он и беспокойство за одного Бенди уже не выдерживал. Почему машина едет так медленно? Сейчас её предела не хватало, надо было гнать, может, миль восемьдесят в час! Недостаточно жалких сорока, когда небо стремительно темнеет, когда воздух становится холоднее, когда ветер заметает отпечатки сапог! До Ника надо было ехать еще минут тридцать — Генри сейчас мерил в минутах, а не в милях. Он старался внимательней вглядываться в потемневшую даль, сосредоточиться на руле. Но разум снова и снова ему напоминал, что Бенди бредет где-то по горам, где снег ему по колено, и что его, маленького и худого, быстрее проймет холод…

***

— Где указатель стоял, помнишь? Вот к нему и подъезжай, — распоряжался Ник по сотовому, — не видно следов уже, но он вдоль дороги шел, это точно… Ох я его вздую, как найду! От закатной зари не осталось уже даже крохотного, слабого луча: Генри еле-еле разглядел указатель. Он вылез из машины, вооружаясь карманным фонарем, и окинул лес тревожным взглядом, а лес стоял, непроглядно мрачный, плотной стеной из деревьев закрывая собой все. И как же туда угораздило Бенди? Что его могло дернуть-то — любопытство, желание себя испытать,  может, еще что? И как же его найти теперь, если след давно уже замело? Он вдохнул поглубже, собрался с мыслями, чуть ослабляя контроль над другой, чужой частью сознания. Тень тут же как бы проснулась: Генри почувствовал её немой вопрос. Она ждала. «Ищи, — приказал он, — Ищи жизнь, поняла? Где-то рядом должен идти ребенок. Маленький. Замерзнет быстро, если не найдешь». «Тоже с тенью?» — прошелестел в голове вкрадчивый голос. «Да, тоже. Давай, вперед. Он идет вдоль дороги». Он решил идти зигзагом по полосе леса рядом с дорогой: Бенди шел вдоль, наверное, чтобы не потеряться, и вряд ли бы стал менять маршрут. Включил фонарик, нахлобучил шапку на лоб, кивнул за левое плечо, как бы давая согласие на действие. Тень дернулась вперед — он пошел вслед за ней, нарочно увеличивая шаг. Сколько придется пройти? Меньше мили или больше? Может, они с Ником вовсе уже давно сбились, и Бенди сейчас в лесной глухомани, где не находят порой не то что следов, а даже трупов? Об этом Генри старался не думать. Он озирался на лес то и дело. Лес Генри любил, но сейчас он казался каким-то могущественным и очень враждебным духом, нарочно заманивающим в ловушку, чтобы среди сосен и пихт вытянуть из несчастного путника все тепло, которое осталось… Генри уже сам начинал мерзнуть, а каково было Бенди? «Стоять. Смотри сюда». Генри остановился, чтобы прислушаться к шипению тени в голове. Та молча прильнула к снегу. В нем виден был провал, как будто кто-то или что-то бухнулось туда с размаха, а рядом ясно отпечатался  силуэт двух четырехпалых ладоней. Генри, конечно же, даже гадать не стал, кто был их обладателем. — Нашелся! — прокричал он вслух, хоть в этом и не было необходимости: тень понимала его и мысленно. Потом — уже не для неё: — Эй! Бенди! Я тут! Он, конечно, не ответил. Генри и не ждал ответа, просто бросился вперед, всматриваясь в снег и отмечая следы, которые становились четче с каждым метром. На снегу разворачивалась настоящая трагедия. Его насыпало столько, что Бенди не шел, а просто вспахивал снег ногами, оставляя вместо цепочки следов сплошную борозду, в которой еле виднелись отпечатки сапог. Иногда эта колея прерывалась — видимо, хозяин следа падал, падал все чаще и чаще, и Генри умолял высшие силы, чтобы в конце этого всего не увидеть окончательно замерзшее тело… На очередной отметке падения он не выдержал и снова закричал, чуть ли не срывая голос: — Бенди! Где ты? «Он тут, — оживилась тень, — он рядом, я чувствую. Холодный, но…» — Что ты мне голову морочишь? — прокричал Генри вслух, — он бы ответил, если бы был рядом! «Здесь,  — заявила она так же уверенно. — Ищи. Мог потерять голос, потому и не зовет.» Генри остановился, недоверчиво вслушиваясь. Вой ветра. Неразборчивый шелест тени. Треск снега под быстрыми шагами. Встревоженный, он сделал несколько шагов вперед, пытаясь уловить, откуда идет звук. Внимательно всмотрелся в деревья: может, Бенди тут же, за одним из стволов, прячется, чем-нибудь напуганный… Чуть левее скрипнула ветка. Генри повернулся — и глаз зацепился за силуэт рогатой головы, выглядывающей из-за еловых лап. Там, придерживая огромную мохнатую ветку рукой, стоял Бенди. Вернее, наполовину стоял и наполовину опирался на елку. Расстегнутая куртка, голова без шапки и взгляд чуть-чуть одичалый — это почему-то первее всего бросилось Генри в глаза. Большего он не успел увидеть, потому что Бенди резко развернулся — и по снегу, быстрыми маленькими шагами, тяжело дыша, не оглядываясь и не говоря ни слова… Кажется, тогда Генри сорвался, кажется, он перестал соображать и в состоянии бешенства побежал вперед, догоняя и крича что-то вроде: — Да куда прет тебя, сукин сын! А Бенди бежал, спотыкаясь и поднимая за собой снежную пыль… Упал — и тогда Генри в полупрыжке ухватил того за шиворот куртки, сам не понимая толком, как ему удалось это сделать, потому что ему казалось, что их разделялось как минимум полметра. Но ему удалось, вот что было главным! — и он с силой потянул Бенди на себя, увлекая за собой в сугроб… Снег тут же холодом обжег лицо и засыпался за шиворот, а еще Генри ладонями почувствовал, что у Бенди вся куртка облеплена снегом и вообще ему уже просто некуда забиваться или липнуть. Надо было встать, надо было побыстрее откачивать полузамерзшего Бенди, но Генри просто лежал, в трансе смотря на загораживающие небо верхушки елей, и крепче прижимал к себе еще не опомнившегося чертенка. Слава Богу, что он нашелся. Слава Богу, что он живой. Бенди в руках у него дернулся, тщетно пытаясь встать, и Генри пришел в себя. Одной рукой он оперся на землю, крепче придерживая рвущегося на волю сынишку другой, и кое как смог встать. Потом — поставил Бенди на ноги. Тот уставился прямо на него, в странной гримасе сдвинув брови, а потом прохрипел так тихо, что чуть ли не по губам читать пришлось:  — Пусти. — Не-а, — Генри хмуро покачал головой, — опять ведь убёгнешь… Давай признавайся, чего это тебя в лес понесло. Бенди дернулся еще раз, но убедившись, что схватили его крепко, оскалился и сказал уже требовательнее, громче: — Пусти меня, я все рав... все равно с тобой не пойду! — Да ладно тебе дурить, — раздраженно сказал Генри. — Ты почему убежал? Ты что, не знаешь, что заблудиться можно? А если бы зверя встретил, а? — Я не пойду никуда, тут останусь. Не хочу к Нику возвращаться! — Потом с Ником разберемся, оболтус, — терпение уже заканчивалось, — ты о себе подумай лучше. Ты ж задубеешь и помрешь, смотри, уже щеки в инее! Почему куртка расстегнута? — Мне сов... почти не холодно было! Генри почти что взвыл и чуть ли не спросил вслух: а знаешь ли, Бенди, что в горах зимой бывает даже жарко? А так действительно бывает, когда организму настолько становится холодно, что он отчаянно начинает что есть силы гнать по сосудам кровь, лишь бы хоть так согреться. Тот, кто знает об этой коварной ловушке гор, не поддается жару и ещё может спастись. А вот тот, кто не слышал о таком, снимает куртку или шубу — и гибнет, мгновенно растрачивая последние крохи тепла: вот почему порой тела в горах находят без одежды. Надо рассказать Бенди, как только они окажутся у Ника, в тепле… Стоило ведь предупредить его до того, как он уедет в горы, не после! Генри даже не знал, что обычный стресс так сильно может отбить мозги. — Вытряхивай снег и застегивайся сразу же, если не хочешь потом долго болеть, — приказал он. — Домой, и точка. Впрочем, застегивать куртку пришлось самому Генри: пальцы Бенди настолько онемели, что он подолгу не мог застегнуть одну пуговицу. А надо было торопиться, пока он окончательно не промерз. — Ты почему без шапки? — спросил он, возясь с пуговицами. — Её ты тоже снял? — Её сдуло ветром, когда мы по горам ходили, — со злостью ответил Бенди, — а дядя Ник сказал, что он мне задаст, если я расстраиваться буду, черт с шапкой, я привыкать должен без неё ходить. — Глупость Ник сказал: сам-то с шапкой ходит, кажись. Запомни, что если жить хочешь — всегда в теплой одежде в лес ходи! Ник, может, похвалит за то, что ты без одежды, а вот лес убьет. Он сильней тебя, как бы ты ни старался. И меня сильней, и Ника, и нас троих вместе, и ему ни к чему глупая показуха, что ты такой закаленный. Если уж собрался, то должен был взять её хотя бы у Ника… Чего, не додумался? — А он бы меня не стал искать, если бы я не взял его одежду. — Бенди скрестил на груди руки и оскалился. — Почему? — удивился Генри. Бенди поднял на него глаза — и только тогда он заметил, что тот все это время плакал, пытаясь вытереть слезы шарфом. — Что такое? — Я ему не нужен, он меня не любит! — выкрикнул Бенди. — Он мне сказал, что я ничего не могу толком, раз реву из-за этой дурацкой шапки, и медленно хожу слишком… Тут же снег глубокий, я ж не могу просто, не успеваю и всё! Я объясняю, а он одно слово только говорит — «ничтожество!». На этом месте он вдргу понизил голос и сказал, а не крикнул, боясь показать слёзы:  — А я не ничтожество… Генри смешался. Становилось очевидно, что первый день прошел совсем не так гладко, как Ник ему описал… Впрочем, он вообще ничего не описывал толком, оставляя огромный простор для полуправды и недомолвок. Теперь-то все было ясно. Глупо было рассчитывать на то, что такой, как Ник Штейн, станет отступаться от своих принципов ради какого-то там младшего брата или, прости господи, племянника. — Просто пойдем домой, — сказал он уже куда мягче, почти что с просящей интонацией, — давай. Вернемся и обсудим все. Спокойно и мирно. — Не пойду никуда с тобой, —  прошипел чертенок сквозь зубы. — Возвращайся сам. Живи дальше, тебе же с Борисом и Алиской тоже хорошо! Они-то не проклятые, они хорошие и без тени, вот и люби их спокойно… А я найду себе кого-нибудь, кто будет любить меня! Вот оно что. Бенди шел вдоль дороги, пытаясь выйти на город, к людям, но людям знакомым: друзьям по площадке, любящей детей соседке или хоть к кому-то, кто жил подальше от Ника. Сказать, что это было глупо — не сказать ничего. До ближайшего населенного пунта было миль десять, до родного города — все сорок пять, да и кто бы там взял на себя ответственность за шестилетнего беглеца? С языка Генри чуть не сорвалось спонтанное «да кому ты там сдался!», но он вовремя себя остановил. Нет уж, третий раз за день внушать ему, что он нигде не любим и не нужен, явно было лишним. Сначала надо хотя бы его доверие к своим подлатать. — Слушай, мне все равно, есть у тебя тень или нет, это вообще не недостаток, — начал он, хватая Бенди за руку и твёрдо таща за собой. — Я сам проклятый, я это знаю, ты забыл? Просто я не хотел, чтобы… Возможно, я поступил неправильно, признаю. Но сейчас тебе нужно тепло, если ты вообще хочешь выжить, так что оставь при себе свою обиду хотя бы до того момента, как мы… — Всё равно сбегу! Другого найдите, чтобы Ник его мучил, а я не хочу! — Успокойся и к машине, нам пора домой. — Там не мой дом! Генри тихо застонал. Он уважал Ника. Да, в чем-то это был хороший человек, замечательный даже. Он один тащил на себе дом в горах, что, как известно, куда тяжелее, чем держать хозяйство в квартире. Он был человеком, у которого с Генри многое совпадало: так же любил горы и походную романтику, так же терпеть не мог разговоры о политике, так же увлекался искусством, хоть жизнь с ним и не связал. В конце концов, Генри просто Ника любил, потому что он  был его братом. Но факт оставался фактом: воспитание Ника имело с педагогикой как наукой столько же общего, сколько имеют общего с литературой малоформатные бульварные газеты. Или даже инструкции к бытовой технике. Точно, следовало ведь ещё позвонить Нику! — Не говори, что я тут, — внезапно оробело попросил Бенди. Генри не обратил на это внимания, быстро набрал знакомый номер и прислонил трубку к уху, ожидая ответа… — Домой иди, нашел, — только и сказал он, когда из телефона перестали раздаваться гудки. Бенди, кажется, был готов расплакаться.

***

В окнах, как здесь было заведено, горел свет, а из трубы шел дым. На окнах все так же не висели шторы, и можно было увидеть фигуру Ника на кухне: он неподвижно сидел, видимо, измученный поисками. Хорошо будет, если он поставил чайник: сейчас им двоим не помешало бы и изнутри прогреться тоже. Они еле дотащились до дома: у Бенди от ходьбы уже заплетались ноги. Можно было понять: ходил куда дольше, чем Генри. Генри с размаху открыл дверь, впихнул туда чертенка силой и закрыл побыстрее. — Что, — раздался голос Ника из коридора: видимо, он вышел, когда услышал хлопанье дверями, — пришли? Генри вместо ответа прислонился к стене и устало выдохнул. Господи, как же хорошо в доме, когда в нем есть камин и когда он натоплен. Вот бы так часок у стены простоять, оттаивая. И чтобы никто не трогал, и проблем, требующих, чтобы их решили, тоже не было никаких. — Рад, что жив-здоров, — коротко подвел итог этой сумасшедшей спасательной экспедиции Ник. Он никогда положительных эмоций не показывал — может, воспитание, а может, отвык, пока жил в горах — но Генри-то за столько лет уже понимал, что к чему, и еле заметный оттенок радости в голосе уловить умел, а если улавливал, то и сам радовался тоже. — А ты, наследыш, дуй сюда, — грубо приказал Ник, только успел Генри расслабиться, — кто тебе разрешал в лес? А? В глаза смотри, из-за тебя, паршивца, отцу вот в какую даль переться пришлось! Совсем никакой совести нет, да? — Я больше не бу-у-уду… — простонал Бенди. Странно, а ведь только недавно снова хотел сбегать… — Глянь-ка, Генри, он ревет ещё. Одного в толк не возьму: как это у такого человека, как мой брат, такой нытик родился? Как сбегать, главное, так храбрец, а когда спросят с тебя, так стоишь и ревешь!..  Сюда подойди. Бенди сделал пару маленьких и нерешительных шагов. Ник усмехнулся, и у Генри что-то заёрзало в душе, как будто бы где-то ему приходилось видеть эту усмешку у и этот зажатый вид, только у других людей и в другое время… — Хорошо б побить тебя не мешало, — заявил он. — Папа вон тебя жалеет, а тебя и не за что. Может, кулаком бы из тебя дурь вытряхнуть удалось, да и ныть бы поменьше стал… — Не надо меня бить, пожалуйста, — шепотом попросил Бенди. Вернее, не попросил, а просто прошептал, потому что догадывался, что эффекта от просьбы не будет. — Не надо? — спросил Ник сначала с притворным сочувствием, а потом отрезал:  —  Надо. Я своего бил — и ничего, нормальный вырос. Детей вообще чем больше бьешь, тем лучше понимают. Это последнее предложение явно было сказано для того, чтоб припугнуть, и это сработало: Бенди зажмурился и как-то уже совсем обреченно вжал голову в плечи, видимо, осознавая, какая ему после совершенного полагается доза «понимания». Ник раздраженно помотал головой, а Генри, глядя на это, окончательно потерял терпение. Уж чего-чего, а такого откровенного запугивания вместе с игрой на и без того измученных детских нервах он вытерпеть не мог. — Ты кулаки-то при себе подержи, успеешь еще дурь вытряхнуть, — оборвал он брата, — смотри, ребёнок вот до костей промерз. Тащи плед и чаю теплого завари, греть будем. Ник презрительно щелкнул языком, мол, ах он замерз, тоже мне… Но всё равно пошел на второй этаж, где, видимо, и хранил теплые вещи.