3. Основные правила закалки

Температура у Бенди держалась всю ночь. Спал он неспокойно: уже знакомый, но всё ещё чужой голос постоянно шипел ему на ухо что-то угрожающее, и в бреду ему казалось, что он опять в горах, только теперь ещё и без хоть какой-то теплой одежды — даже знобило его с той же силой. Фонари на улице внизу казались звериными глазами, многоэтажные дома, плотно-плотно приткнутые друг к другу — лесной чащей. Бенди было бы спокойнее точно, наверняка знать, что он в лесу, чем вот так метаться между сном и реальностью. Иногда к нему приходил Генри, приносил кипятка, заставлял держать градусник и спрашивал: — Ну что, лучше? Бенди ничего не отвечал, молча кивая и мелкими глотками отхлебывая из чашки. Мелкими — чтобы подольше не спать и не так быстро провалиться в бред снова. В следующий день стало полегче, но и он плохо запомнился, потому что Бенди почти весь его проспал. Температура пропала, и единственное, что иногда мешало ему восполнять запасы сил — приходящие к нему на кровать Борис и Алиса со своим «а тебе теперь лучше? а теперь? а вот сейчас?» и Генри с таблетками. Иногда еще Бенди ходил на кухню попить воды, по пути смотрел в зеркало, висящее в коридоре, и сам себе удивлялся, какой он больной и страшный. Одним словом, речь о тренировках зашла только через неделю после возвращения Бенди, если не больше. День этот очень удачно пришелся на пятницу. Разговор этот зашел так просто и непринужденно, что Бенди даже не сразу осознал важность момента. Генри в положенное время пришел с работы, раскрасневшийся от мороза и страшно весёлый, потому что расстался наконец со всей бумажной волокитой, которую повесило на него руководство. Он быстро потушил картошки на всех, поручив в это время традиционную для семьи пятничную уборку им троим, включая уже поправившегося Бенди. Накрыл на стол, пока Бенди устроил швабровый поединок с Борисом, усадил есть разбушевавшуюся троицу, и спросил совершенно будничным тоном: — Ну, Бенди, тренироваться завтра пойдем? — Опять в горы? — спросил Борис, настороженно подняв оба уха. — Я не хочу, чтоб Бенди опять уехал. Без него скучно. — Не, в горы в следующий раз как-нибудь пойдем, — отмахнулся Генри, полушутливо улыбаясь, — зачем нам это? Мы — жители Нью-Йорка, живем в центре цивилизации, у нас тут отстроен хороший, с бесплатным входом стадион, туда и пойдем. Хотите, вас с Алиской тоже возьму, не оставлять же вас в квартире, когда день на дворе выходной… Бенди, давай, решайся уже. Бенди было непривычно, что его заставляют решать такие важные вещи, и ему всё-таки не очень хотелось решаться, потому что он боялся. С тренировками начнется, пожалуй, новая пора жизни, тяжелая и ответственная, где много придется с кем-то сражаться, постоянно придется что-то преодолевать, вечно карабкаться на всякие непонятные и невидимые вершины. И боязно было, потому что он мог вполне со всем этим не справиться, упасть носом в лужу в первой же битве, разочароваться и разочаровать, и это было бы ужасно некрасиво, потому что Генри поверил в него, забирая от Ника… — А что мы там будем делать? — Да ничего особенного, — Генри пожал плечами. — Что не запрещено. Побегаем-попрыгаем, на турниках повисим и в таком духе. Мяч разве что сейчас не сезон пинать, придется весны дождаться, а все остальное — пожалуйста. — Ник говорил, этого мало, — нерешительно заметил Бенди, в глубине души всё же опасаясь, что всё это большая шутка, и вот сейчас Генри передумает и выдвинет какие-нибудь абсолютно невыполнимые требования. Но Генри, конечно же, был не такой человек. — А зачем нам слушаться Ника? Он старше нас, да? А мы всё равно будем проводить выходные по-своему, он далеко и ничего нам не сделает… Алиса расхохоталась на такое свободолюбивое замечание, и Генри коротко усмехнулся, ощущая себя, наверное, на одной с детьми волне. Не смешно было только Бенди. — А если серьезно, то у закалки есть правила, — сказал Генри, когда все за столом прекратили смеяться. — Три основных закона: постепенность, последовательность и постоянство. Это вообще почти для всего правила. Захочешь научиться рисовать — не требуй от себя сразу такого рисунка, чтоб в музее висел, не скачи от акварели к чернилам, ну и не забывай много рисовать, регулярно. Суть как раз в том, что начинать надо с «мало», но научиться выполнять это «мало» хорошо — и уже тогда переходить к большему… Ник этого напрасно не понимает, я думаю. Понимал бы — может, ему бы там в своих горах не так сурово жилось. Если всё и правда будет именно так, то… что же, Бенди совсем не боялся тренировок!

***

— Я говорил, как раз рассветет к тому моменту, пока мы дойдем, — довольно объявил Генри, — смотрите-ка, и снег счищают вовремя, хорошая работа. Бенди взволнованно переминался с ноги на ногу, то пытаясь встать на старт, как настоящий бегун, то забывая про это и просто сверля взглядом свои сапоги, пока Генри восторгался «хорошей работой». Всего у стадиона было две дорожки, и поэтому им втроем — Бенди, Алисе и Борису — было немного неудобно там толкаться. Алиса пиналась в ответ, если он её трогал, Бенди от этого отшатывался и задевал собой Бориса; впрочем, у них так бывало всегда, если они оказывались где-нибудь в тесноте, например, в машине или ванной. Здесь же кому-нибудь обязательно надо было встать сзади, потому что они бы сразу уронили друг друга в беге… Но кто бы самовольно поддался? — Бенди, ты бы отошел назад, — заметил Генри, подходя ближе. Алиса не заставила себя долго ждать: вытолкала Бенди с его участка, ощущая, видимо, что ей никто мешать не будет. Встать последним — это был уже наполовину проигрыш: попробуй потом обгони, протолкайся сзади! А ещё это была уязвленная гордость, и было даже странно, что Генри об этом не подумал, когда такое говорил. — Не дуйся, — бросил Генри, — вчетвером бы мы и шага не пробежали. — Ты тоже? — изумленно спросил Борис. — Ты же взрослый, тебе не надо. — Надо, именно потому что я уже взрослый, — Генри потянулся, а потом встал на соседнюю с Бенди дорожку. — В конце концов, теперь у меня есть повод держать себя в форме, а то знаете — всё время за столом с карандашом сидеть немного вредно. Будем пробовать бежать два круга, для первого раза этого будет достаточно… Но только дальше его никто слушать не стал: Борис рванул вперед, только услышав слово «бежать», Алиса с обиженным визгом кинулась за ним, пытаясь зацепиться рукой за его капюшон. И Бенди, конечно же, не мог этого стерпеть. Это была его первая тренировка, проверка на способности, на право называться наследником, и на ней он просто не мог вот так плестись в хвосте. Кажется, сама тень шепнула, подстрекая — «давай!». И он бросился следом, не слушая недовольного возгласа Генри. Утро стояло февральское, студеное, воздух щипал щеки, немного колол в груди, если дышать ртом, но Бенди решил не обращать внимания. Он бежал и пытался одним шагом накрыть как можно больше асфальта. Бежал, взмахивал руками, подражая настоящим спортсменам. Бежал и щурил глаза от бьющего в лицо морозного ветра. И ни о чем не думал, кроме того, что перед ним бегут Борис с Алисой, которые сейчас соперники, грозящиеся отобрать у него расположение папы. А когда есть у человека цель, до которой ему надо добежать, особенно если она такая, важная, то ясно, что никакие там младшие братья и сестры ему не конкуренты. — Да постойте!.. — рявкнул где-то сзади Генри. Алиса затормозила, обернулась на голос, и Бенди воспользовался моментом: резким рывком оставил её позади. Что ж, очень хорошо, по крайней мере, быть не последним! Оставался только Бориска, которого, видимо, не брали отвлекающие маневры. Нет уж, хоть они и братья, а победы ему сегодня не видать! Чертенок заставил себя бежать рывками, но быстрее, уже из заканчивающихся сил. Холод теперь не кололся, а прямо-таки резал грудь, и дышать через нос становилось тяжело — воздуха надо было больше. А расстояние между ними сокращалось медленно, куда медленнее, чем хотелось бы… Но сокращалось же! Удача улыбнулась в последний миг: когда Бенди был готов рухнуть на землю от усталости, Борис по-товарищески его с этим опередил. Не упал сразу — прислонился к ограде стадиона и упал уже там с видом, ясно говорящим: «дальше бегите сами». Рядом с ним же рухнул и Бенди. Голова от нехватки воздуха кружилась так, что сил выяснять, кто пробежал больше и кто в итоге заслуживает победу и воображаемую медальку, у него просто не осталось. Наверное, победила всё-таки дружба — что тоже было не самым плохим результатом, особенно при учете того, что тень Борис и так отнять у него не мог. Одурманенный этим светлым осознанием, он не сразу заметил, что сзади к нему подбегает Генри с растрепанной Алисой за руку. — Куда вас несет, черти, — выругался он, — из всех вас меня только Алиса и слушает, а у вас вдвоем, кажись, голова ногам покоя не дает... Я что, давал команду бежать? — Я пере… — Бенди перевернулся с живота на спину, пытаясь отдышаться, — перегнал… Генри одной рукой потянул с холодного асфальта за лапу Бориса, второй — пытающегося привстать Бенди. — Замечательно, конечно, что ты перегнал, — сказал он, — только цель у вас обоих была, если ты слышал, другая. Я думал, вы сможете пробежать два круга. Бенди, не пробежавшего от этих двух кругов и половины, от такого заявления передернуло: становилось абсолютно ясно, что на данный момент он в силах только воздух ртом хватать, и то вопрос, не то чтобы говорить или бежать ещё хоть сколько-то. — Я проиграл?.. — разочарованно спросил он. Ещё бы, столько старался — и все равно впустую. — Очень сложно проиграть, когда и соревнования-то не было… — Генри помотал головой. — Ты всего-то навсего должен запомнить, что есть разные способы бежать. Короткие расстояния бегут, выкладываясь на полную и набирая скорость сразу. Ты бежал именно так, но когда дистанция большая, ты просто упадешь, и на этом твое беганье и закончится — быстро выдохнешься. Надо экономить силы, и потом запросто догонишь того, кто этого не учел. Силы, малой, не всегда достаточно. Её надо научиться правильно расходовать. От такой концентрированной мудрости Бенди даже рот разинул. — Вот, а потому что слушать надо внимательно, ушами, а не чем попало, — отметил Генри. — Но я смотрю, вы все теперь с места уже не сдвинетесь… Дети, запомните: спорт — это наука, это искусство, это мудрость и философия, а не бессмысленное и беспощадное выжимание тряпки до упора! Такой подход сделает вас загнанными и несчастными — конечно, если беспощадно выжимать тряпку вы будете долго и упорно, упорство нужно везде, даже тут. — А зачем тряпку выжимать? — спросил Борис, разводя уши в стороны со своим постоянным лопушковым взглядом. — Потому что тряпка — это ты, — подхватила Алиса, — вот, все, я додумалась. — Так, хватит, я это сказал просто так, — прервал обсуждения Генри. — А если вы этого не хотите, то надо, во-первых, слушать меня, во-вторых, читать. Есть специальные книжки, в которых рассказывается, как правильно бегать, прыгать, поднимать гири и делать другие упражнения, уже посложнее. Я вам найду такую, и мы вместе будем по ней заниматься. А ещё нужно понимать, зачем вы это делаете. А делаете вы это не чтобы что-то доказать мне, Нику или кому-то ещё, а чтобы быть здоровее, выше и счастливее. Хотите? — Ага! — Отлично. Что же, отдохнули? Тогда давайте, разгоняемся заново, но медленно и потихоньку.

***

Теперь они ходили на стадион каждое утро, начиная путь ещё затемно. Соседи сначала с каким-то любопытством посматривали на Генри с толпой разномастных детишек, иногда даже спрашивали, куда так рано тащатся, но потом, видимо, привыкли. В первые дни тренировок Генри взял в библиотеке книгу, которая называлась «физическое воспитание детей дошкольного и школьного возраста» (Бенди, ещё не ходивший в школу, еле-еле осилил это громоздкое название), и по вечерам её читал — видимо, чтобы по утрам мог, начитанный, выдавать какие-нибудь умные мысли. Хотя, наверное, большую часть этой спортивной программы все же придумывал Генри, а на «физическое воспитание» так, опирался. Потому что вряд ли в книгах с такими сложными и умными словами пишут про то, что тренироваться можно и с помощью игр тоже. А папа никогда не забывал после бега, зарядки и прочих прелестей жизни либо пошвыряться снежками, либо устроить ещё какую-нибудь беготню. Сам он говорил, что это называется смена деятельности, которая дает много новых свежих сил… Но Бенди с Алисой подозревали, однако, что Генри сам не прочь поиграть, вот и придумывает всякую взрослую лабуду. И уж точно никакая книжка не могла подарить Бенди настоящую страсть. А вот Генри… — Ух ты, — восторженно изрек чертенок, — это настоящее? Генри подарил. — Ну не картонное же! — резонно заметил Борис, хватая в каждую лапу по палке. — Чего ты как маленький постоянно, а? Вот, смотри, на них вот так становятся и палками едут… В телевизоре так же ездили, я видел, там еще медаль давали. Я вот хотел бы медаль себе. — Господи, их надо сначала одеть, — Генри ухватил не в меру деятельного сынишку за подмышки, отрывая от земли, — глазом не моргнешь, так вы уже куда-то катитесь… Бориса тут же поставили рядом с Бенди и Алисой, которые так и торчали в немом благоговении, глядя на новинку. Дело было в том, что Генри достал откуда-то из потайного угла лыжи. Они были уже старыми и принадлежали когда-то ещё маленькому Генри, но он берег их и прятал — чтобы теперь на них можно было смотреть и возбужденно тянуть руки… — А мы с горки будем ехать? — деловито спросила Алиса. — В телевизоре ездили с горки — Какие страсти, — отреагировал Генри без особого восторга, — может, сначала хоть ноги в лыже держать научимся? Иначе кто-нибудь из вас обязательно расшибет себе лоб, и первое впечатление об этом прекрасном виде спорта будет нехорошее. Я этого не хочу, если честно. — Не расшибу! — заспорила она. — Бенди расшибет, а я — нет! — А зачем мне расшибать? — мгновенно вспыхнул Бенди. — Затем, что ты из нас самый слабый! — Чего-о-о? Алиса, зараза, хорошо знала, что надо было говорить, чтоб Бенди разозлился. И это при том, что ему, на год старшему, природой положено было быть самым сильным! — А мы из-за тебя вообще стали устраивать эти тренировки, — не уступала сестра, — из-за того, что ты слабый. И упражнений всяких тебя тоже больше заставляют делать, и тоже поэтому! — Немедленно отставить дразниться! — приказал Генри. — с Бенди спрос выше, ему за двоих надо прыгать и бегать, вот и всё. Смотрите на меня. Первым ехать будет Бориска, потому что вы между собой грызетесь, а он один стоит и пытается в этом гвалте меня понимать. Лыжи одеваются на ноги вот этими петлями. Да, одеваются, а не просто становишься и едешь. В руки берутся эти палки, они тоже одеваются на петельки и снимаются только в очень редких случаях. Теперь лыжи ставятся так, чтобы носиками они смотрели в одну сторону и не разъезжались… На этих словах Бенди слушать перестал, полностью погрузившись в обиду на Алису. Что ж, было очевидно, что его долг — съехать с горки сегодня же, причем так, чтобы не расшибить при этом себе лоб. Оставалось только прикинуть, где в городе была такая горка, с которой скатиться впервые было бы легче. Первым делом в голову, конечно же, пришел городской парк, стоящий в низине — чтобы туда попасть, как раз и надо было преодолеть нехилый спуск. Правда, пойти туда они собирались только завтра… Но разве Бенди не для того был старше остальных на год, чтобы уже иметь право ходить куда-нибудь самому?

***

Бенди с опаской посмотрел вниз, почему-то надеясь, что со второго или третьего взгляда склон окажется не таким крутым или хотя бы разношенные петли на лыжах будут прочнее обхватывать ноги. Естественно, этого не случилось, и с высоты горки казалось, что очень далеко под ногами остался весь Нью-Йорк, а решиться и поехать было всё так же волнующе страшно. Вот Бенди и торчал на верхушке, бестолково водил палкой по снегу и слушал, как внизу — словно на совсем другой планете — беззаботно резвятся чужие детишки… Все дети, да и взрослые тоже, для чертенка в этот миг весьма четко разделились на тех, у кого лыжи есть, и тех, у кого лыж нет. Эх, подумалось ему, вот там бегают, занимаются чем-то по-ребячески глупым и не думают даже, что вот есть снежная горка и самая верхушка, и что внизу — пропасть, и никак не шагнешь… «Ерунда, — одернул он себя, — пропасти нет, тут даже не высоко». Только ведь когда тебе шесть лет, когда ты даже на носочках ещё всему взрослому миру по пояс, тогда всюду кажется высоко, холодно и не очень уютно. А мир живет себе, а бывает, ещё и вдобавок насильно тянет вверх, чтобы ты быстрее наконец прибавил в росте. Ещё не научился толком на табуретку залезать, ещё не привык правильно держать ручку — а уже взваливаются на плечи и тень, которую надо тренировать зачем-то, и теперь эти лыжи… А дальше, наверное, ещё выше горки, ещё серьезнее испытания будут встречаться. Ну вот, опять думается какая-то ерунда! Никакого испытания тут нет, можно хоть сейчас стащить с ног неудобные лыжи и топать потихоньку домой. Генри даже не посмотрит косо, наоборот, спасибо скажет, что Бенди инвентарь спортивный не попортил своими испытаниями. В этом случае всё будет очень даже спокойно и тепло. Но с другой стороны… Бенди воткнул палки в снег, что есть сил оттолкнулся, подаваясь вперед. Мир вздрогнул и пошатнулся, поплыл навстречу сначала медленно, но с угрожающим постоянством набирая темп, и Бенди запоздало сообразил, что уже едет. Хотя нет, вот теперь уже не едет даже — мчится! Мчится, несется — нет, даже не так! Он летит! Интересно, куда? Полет только набирал силу. Щуплое тельце ножом рассекало февральский холод, и казалось, что поток воздуха сейчас отшвырнет его — прочь от этой безумной гонки с самим собой. Кренило то вправо, то влево, Бенди махал руками… Только бы не терять равновесия! — а в ушах всё так же гудела скорость… От самого себя такого не ждал! — только и пробивалось сквозь ступор изумления, перемешанного с легким страхом. Глаза смотрели вперед, но дар видеть что-то Бенди уже потерял — стремительное движение заглушило все чувства… Только гул ветра и пронзительная ясность в голове. И тут-то — среди этой ясности — зазвучал уже не в ушах, а в голове голос, который Бенди до этого слышал лишь как угрожающий шепот; голос другой его части. «Да!» Тень? Почему здесь и сейчас, если ещё далеко не вечер? Откуда вдруг раздался её голос? Нет, это даже не голос! Это было сродни эмоции, чужой, но почему-то не менее ясно от этого звучащей в сознании, это был такой чистый, звенящий восторг, что… Ой, папа! Потерянный в канители размышлений, Бенди даже не сразу ощутил, как расползаются в разные стороны лыжи… Шлепнулся в снег спиной он так же стремительно и внезапно. Так и лежал какое-то время — нелепо раскорячившийся, с палками в разные стороны. Больно почти не было, но лыжи мешали встать, а Бенди даже не хотелось этого делать. Он смотрел в небо, подоткнутое облаками, и всё ещё переживал свой первый полёт, и всё выбирался из путаницы вопросов… Ох, как кружится голова! Но долго размышлять ему всё-таки не пришлось: голос тени снова пробился откуда-то из глубины мыслей. «Да, — уже медленнее и спокойнее, пусть всё ещё взволнованно, повторила она, — это было просто восхитительно». — Спасибо, — ситуация была настолько непонятной, что Бенди растерянно произнес вслух первое, что пришло ему в голову, — а что ты тут делаешь? «Что делаю? Я всегда тут. Большую часть времени молчу, вот и всё». — А сейчас чего заговорила? — сдерзил Бенди. Вот пожалуйста, надо было ей в такой значимый, такой волшебный момент — появиться и всё испортить! Вот пожалуйста. Сейчас начнется бесконечный поток колкостей, угроз и яда, сейчас будет корчить из себя главную, пугать будущим, в котором она станет сильнее — будущим, которое с такими словами кажется угрожающе близким… Вот зачем было портить такой хороший и яркий день? В голове ещё отчетливее прошлых реплик прорезался задорно-язвительный смех. «Ты всё не привыкнешь, — сказала она наконец, — что я тебя слушаю? Ну пускай, я зла не держу. Теперь перестань обижаться и послушай». — Слушаю, — Бенди презрительно цокнул языком, чтобы ей хотя бы сейчас не кружило голову чувство превосходства. «Мне мало что нравится в людях, — начала она, тем не менее, всё не теряя положительного настроя, — очень мало. Вы не похожи на нас и занимаетесь ерундой. Перекладываете бумажки, горланите в экраны… А недавно ещё изобрели «ай-ти» и теперь возитесь с железом и проводами». — Кого изобрели? — спросил Бенди, нарочно скорчив непонимающую рожу. «Говорю тебе, что не знаю! Но вот лыжи — это мне по душе. Это свобода. Это движение. Мне уж казалось, что люди так не умеют, но вы умеете». — Понравилось? — с гордостью спросил Бенди. Хотя, говоря по совести, тут вообще гордиться было нечем — лыжи-то не он придумал. «Но всё же — рзве ездоком был не ты? Нет, ты всё-таки ещё не совсем пропащий. С тобой поладить можно». Ну ладно, поразмыслил Бенди, если уж ты такая любезная стала, то тогда и я тоже подумаю про тебя хорошее. Получается, ты тоже тень ещё ничего, и с тобой управиться — не то чтобы непосильная задача. Вслух он этого произносить не стал. Общаться с воздухом так долго всё равно было как-то неловко, пусть рядом с ним не было никого, кто мог бы этого заметить. Он поднялся со снега и стал снимать с ног лыжи. «Что? Уже? Я думала, ты не так быстро сдаешься. Даже не попытаешься снова? Ну, понимаешь, так, чтобы не падать в снег задом в самый напряженный момент». — Ещё хочешь? — всё же спросил вслух Бенди. «Я вообще от тебя ничего не хочу, — вернулась она к своему прежнему язвительному тону. — Но тебя? Тебя разве не влечет к чему-то большему?» Бенди открыл было рот, чтобы объяснить, что кататься на лыжах он пока не умеет, и лучше отложить разные финты ушами до тех времен, пока он чуть-чуть не наберется опыта и практики… Но тут в голове возник не голос, а именно образ, сотканный сразу и из цвета, и из звука, и из ветра, дующего в лицо. Миг полета, полный свежей новизны, чистого воздуха, блестящего снега — всего лишь миг, но тянущийся ровно столько, чтобы вовсю насладиться и надышаться. Миг — но не обрывающийся незуразным падением, а плавно-плавно перетекающий в спокойствие и безмятежность. Бенди не устоял. «А чем черт не шутит!» — заключил он в итоге — и, ухватив в руки лыжи, резво побежал обратно, к самой высокой точке горки. Пусть Генри, если уж очень сильно захочет, поругается вечером за порчу спортивного инвентаря. Бенди не будет в обиде. К тому же, отношения с тенью, наконец-то переходящие из беспричинной вражды в нечто более осмысленное, были очень, очень ценным приобретением.

***

Тем временем наступала весна. Это было уже после того, как отметили женский день: кстати, Борис тогда сделал Алисе открытку «с вАсьмым мартом», Бенди, бывший на год умнее — «с вОсьмым мартом», но Генри одинаково по-доброму посмеялся над обоими. На открытке Бенди были цветы всех оттенков, которые он нашел в доме, Борис ограничился зеленым деревом, но на настоящей улице не случалось пока ни того, ни другого. Алиса очень ждала весну, а вот Бенди, наоборот, хотелось, чтобы снег и все связанные с ним зимние забавы остались на подольше. На Генри взвалили много работы в студии, где он рисовал, и он то задерживался там, то приносил тонны листов домой и что-то с ними делал на кухне или в зале. Так что приходилось потихоньку начинать жить самостоятельно. Вот они и начинали: носились втроем допоздна по площадке, швырялись снегом за шиворот, катались кто на лыжах, кто на санках, разбивали коленки и локти… — Убьетесь! — уже под вечер орал из окна Генри, наблюдая за тем, как Алиса толкает санки с Борисом вниз по горе снега. — Не-а! — с вызовом отвечал Бенди. Вечером, конечно, приходилось мазать зеленкой те места, где бедолагу Бориса обкатали особенно сильно. Бориса вообще всегда во что-нибудь втягивали против его воли. Если надо было сделать на качели «солнышко», чтобы подготовиться к перегрузкам в космических полетах, то насильно готовили к ним Бориса. Если вусмерть надо было сцепить вместе две картонки, поехать на них вниз и посмотреть, что получится, то Бориса сажали на переднюю, самую травмоопасную. Конечно, ради справедливости иногда доставалось и Бенди, тогда через шипение и обиду терпеть зеленку приходилось и ему тоже, но это его ничему не учило: он весьма быстро зарабатывал ещё и новых ушибов. Конечно, постоянно это продолжаться не могло. Снега со временем становилось меньше, лыжня уже была не такая глубокая и местами с проталинами. Природе тоже надо было когда-нибудь просыпаться. В тот вечер Бенди зашел домой позже всех: погода была очень уж солнечной. Поставив в угол палки, он бросился на кухню, за стол. — Мы без тебя всё съели, — сказала Алиса. Бенди, конечно, по одной только улыбке догадался, что за стол ещё не садились, но Генри всё равно решил приструнить её. — Алис, бросай так делать. У ребенка вот дело любимое появилось, радоваться надо, а ты его дразнишь. А вдруг оно навсегда, а? То-то. Бенди, ты руки вымыл? На ужин была картошка, и Бенди попросил ещё добавки. Во-первых, слишком уж Генри вкусно готовил. Соседи говаривали, будто пора учить по-настоящему готовить Алису, потому что при девочке в доме Генри готовить не должен, но Генри плевать хотел на соседей и продолжал творить кулинарные чудеса. Во-вторых, Бенди был страшно голодный. Голодный он был почти всегда, хотя не сказать, чтоб его плохо кормили; наверное, он очень быстро рос, пусть в росте он тоже от такого питания немного прибавлял. Скорее всего, виновата была тень, но об этом Бенди особо не размышлял. …От дневной беготни ему очень сильно хотелось спать, и он почти сразу провалился бы в сон, не разбуди его Борис. — Бенди, смотри. Там дождь идет. Бенди ещё был слишком сонный, но как-то по голосу и поднятым ушам Бориса догадался, что вот сейчас именно такой дождь, который никак нельзя пропустить. — Угу, угу, смотрю… Поднялся, замотался в одеяло, чтоб не растрачивать уже понапрасну тепла, и прислонился к стеклу, исполосованному каплями. Захватывающе, даже страшно немного это — на дождь с высоты смотреть. Луж не видно, капель на асфальте тоже, никаких мелких вещей не разберешь. Только пелена из воды перед глазами, ну и огромные деревья гнутся оттого, что на них льет, но даже это плохо разглядишь. И из-за того, что маленькие вещи смазываются, не видны, все кажется крупнее, и дождь превращается в ливень, сильный, грозный — совсем не в пару маленькому чертенку, замотанному в одеяло. Кажется, непогода приказывает: беги обратно, лежи, слушай потихоньку и бойся! Но бояться не хочется. — Красиво, да? — спросил Борис. Только потом дошло: это же первый в году дождь! Эх, где теперь лыжи и снежки! Не будет их больше: снег уже стал мокрый и противный, притронься лишь — растает прямо в руках. Но Бенди почему-то не расстроился. Наверное, потому что он и так это понимал, потому и задержался сегодня на улице, чтоб на прощание накататься как следует. Да и чего грустить попусту? За зимой, в конце концов, пришла весна, а в ней могло найтись что-то свое. Вот если бы после зимы ничего не случилось, то это было бы грустно. Но так не бывает. Жизнь идет себе дальше, ничего нет, что могло бы ей помешать. — Да, — ответил он Борису. — Красиво.

***

После того самого, первого дождя весна начала наступать все быстрее и решительнее, будто догоняла упущенные деньки вроде восьмого марта. Нет, снег ещё лежал, и в снежки ещё можно было неплохо сражаться, но маленьких Бенди, Алису и Бориса мало уже волновали зимние игры. Их целиком и полностью захватило чудо пробуждения жизни. В первые дни она была какая-то совсем хрупкая, и казалось, что никогда не разрастётся во что-то хоть сколько-нибудь стоящее. Вот пролески, например. Трава ещё не вылезла, а вот уже порасцветали всякие, и смотрятся нелепо на черной земле. Кажется, дотронься только пальцем — и подогнутся, а если уж башмаком наступить — совсем всё пропало. Потому Борис, которому всегда было жалко любую жизнь, теперь ходил, всегда смотря себе под ноги, чтоб нечаянно не задавить синие цветы. Да и Алиса тоже их почти не рвала, разве только чтобы сделать букет для Генри, который потом так и ходил: с цветочками за одним ухом и с карандашом за другим. Жалко только, что вяли те быстро. Но со временем зелень крепчала: почками бухла на деревьях, травинками лезла из-под земли. Бенди иногда срывал с ветки ещё не распустившиеся почки и пытался развернуть оттуда листья. И как только они туда умещаются? Потом природа начала ещё понемногу ползать и летать. — Папа, смотри, пчела! — обрадовано заорал Борис на мохнатый жёлто-черный шарик. — Это не пчела, — перебила его Алиса, — это пчёл! Видишь какой надутый? И они с Алисой вдвоем с каким-то диким восторгом наблюдали за тем, как первый шмель ещё сонно и лениво тычется в стекло, не понимая, что же это стоит между ним и солнечным миром за окном. Только Бенди опасливо прижимался к стене, недоверчиво разглядывая незваного гостя, потому что — стыдно признаться — немного побаивался жуков, пауков и прочую ползучую мелочь. Кажется, от всех этих внешних перемен что-то начало меняться и в настроении у тени: как будто дыхание весны совсем немного усыпило в ней постоянное стремление мчаться, двигаться и биться. Так что у них с Бенди появилось чуть больше времени на разговоры. «Люблю природу», — с очень широкой и почти довольной улыбкой замечала она, когда они с Бенди оставались в одиночестве. Чертёнок на это тоже улыбался: ему было весело от того, что они в чем-то сходятся и что тем, где они сходились, постепенно становилось больше. — Почему? — поинтересовался однажды он. Спрашивал вслух, потому что разговаривать про себя, как Генри, он умел нечётко, да и непривычным было для него такое общение. «Интересно наблюдать, — прозвучал в голове отрывистый ответ, — разве нет? С вами тоскливо, вы маетесь ерундой, а природа… Она свободна». Что ж, он давно уже подметил, что у его теневой части было какое-то очень странное понятие и о свободе, и о добре, и вообще о жизни. Бенди честно пытался расспросить, что она имеет в виду, но разговор всякий раз стопорился в самом начале, и оба они, наверное, только путались ещё больше. Вот, например, эта самая свобода. Казалось бы, всё предельно просто: быть свободным — это, наверное, делать то, что тебе хочется. А разве люди этого не могут? Разве, к примеру, сам Бенди был где-то скован? Кто-нибудь станет его сдерживать, если сейчас он захочет, например, взять с собой Бориса и пойти в парк? Или прыгнуть с размаха в самую глубокую лужу? Кроме этого, пожалуй, Бенди ничего в этот свежий весенний миг и не хотелось — разве для счастья ещё что-то нужно? Может быть, только конфет. Их, само собой, Генри не позволит купить, потому что сегодня среда, а не пятница — тут, может, свобода действий у Бенди и впрямь немного ограничивалась… Но звери-то тогда тут причем? Они вообще конфет не едят! В общем, всё сводилось к тому, что Бенди в свои шесть лет, как и положено ребенку, весел, свободен и счастлив. «Очень… самонадеянно. Как будто это свобода, — тень презрительно прикрыла глаза. Вот за это-то Бенди и недолюбливал разговаривать про себя: постоянно в реплики просачивалось и то, о чем надо было бы во избежание конфликтов умолчать. — Нет. Люди и темные не свободны. Я с тобой даже говорить не хочу, ты глупый. Не поймёшь». — Нет уж, теперь продолжай! «Вас всех держит мораль. Постоянные рамки. Человек благодаря им появился – но теперь и сломать их никогда не сможет. Ты, например, даже не понимаешь, о чем я говорю. Но вот природа — дикая, её ничего не держит. В нас, тенях, больше от природы, мы тоже привыкли не загонять себя в правила. Постоянно двигаться. Постоянно сражаться. Постоянно становиться сильнее». — Большое удовольствие — делать всё это постоянно, — помотал головой Бенди. — Я не зверь, мне и другое интересно. Не хочу. «Видишь? Это в тебе оттого, что ты мало живёшь на свете, тебе не успевает наскучить... Потому-то и не свободен». Выходило, что свобода — это наоборот, делать то, что не хочется?.. Не хотелось Бенди, наоборот, очень много разных вещей. И что же это, всё надо перепробовать, пока не нащупаешь эту самую свободу? — Хорошенькое дело, — засмеялся Бенди — тогда получается, что свобода — это когда я делаю то, что хочется тебе? Нет, спасибо, это ты сама как-нибудь. «Ты бы с такими вещами не шутил. Если я сделаю что-то по своей воле, громче всех плакать будешь ты». — Сделаешь, ага. Я сильный, меня папа каждый день тренирует… И я назло тебе не буду ни с кем драться и собачиться, чтоб тебе совсем стало скучно, а буду конфеты покупать по средам. С тобой тоже поделюсь, если вежливо попросишь, а драться — не стану. После этой фразы они расхохотались. Одновременно и почти что одним голосом — у тени он был немного более хриплый, а других отличий почти что и не было. И чертёнок решил даром не размышлять, почему же ей тоже стало до смеха весело: потому ли, что у её хозяина был настолько заразный смех, или потому что он непозволительно шутливо разбрасывался серьезными вызовами, или вообще потому, что он зачем-то предлагал ей конфеты… Главным был тот факт, что она хотя бы смеялась, и смех звучал по-доброму — значит, переживать было не о чем. В конце концов, им обоим было по шесть лет! Ладно, тени, может, больше было, но если уж она была так похожа на Бенди, то должно было ей достаться и что-то детское!.. Впрочем, совсем уж Бенди не расслаблялся и честно старался на продолжающихся тренировках изо всех сил. Раз уж тени так нравилась всякая активность, то следовало уважать её, уделять время и этому: в конце концов, она, привязанная к Бенди, сама в полной мере этим заниматься не могла. Светать начинало раньше, темнеть — позже, и у них с Генри стало ещё больше свободного времени. — …Неправильно! — строго выкрикивал Генри. — Ещё раз повторяю, что выдох должен приходиться на момент наиболее сильно напряжения! Другими словами — подтягиваешься и выдыхаешь, падаешь и вдыхаешь. — Да какая ра-а-аз… — начинал было спорить Бенди. — Большая. В чём-чём, а в физкультуре есть правило: лучше уж вообще ничего не делать, чем делать неправильно, потому что иначе либо вообще пользы нет, либо можно нехило покалечиться… Давай-давай, молодчина, ещё три раза осталось! В такие моменты, правда, Бенди вообще не чувствовал себя молодчиной: в стремлении подтянуться эти несчастные три раза он и выдыхал со всей силы, и ногами дёргал, и со стороны это, наверное, жалко выглядело. — Зато сейчас в мяч играть будем, — утешал его где-то снизу Борис, которого подтягиваться не заставляли, но который видел, как старший братишка корячится на турнике, и очень сочувствовал. — Отстань от ребенка со своим мячом, — шутливо отмахивался Генри, — не мешай. Не, Бенди, ты всё-таки неплохо идёшь! Ещё зимой дрыщ дрыщом был, а теперь вот подтягиваешься. Скоро и Нику нос утрём с его несчастной суровой природой — рот откроет, какой ты у нас красавчик растёшь. И в такие моменты, пусть даже болели от напряжения руки и всё никак не давалось очередное упражнение, чертёнок сильнее прежнего понимал, что очень любит Генри. Одним словом, всё вокруг расцветало и наливалось силой — и природа, и сам Бенди, и остальные члены их семьи — на этом фоне всё чаще думалось: нет, что бы там ни было, а жить всё-таки очень и очень хорошо.