Может быть

Сквозь мертвенную тишину прорывается до дрожи знакомый рингтон. Нога инстинктивно вжимается в педаль газа, а рев автомобиля будоражит взбухшие на запястьях вены. Мужчина оттесняет все мысли, кошками скребущимися в груди, и высвобождает очередную порцию адреналина, нейронами проходящую по каждой клеточке тела. Свет фонарей сквозь столь темную ночь слепит глаза, но успокаивает. Заставляет вовремя пальцы разжать, руль дернуть и наблюдать, как колеса послушно совершат лучший занос в его жизни. Пахнет бензином, сигаретами и горящими шинами. Резина въедается в асфальт, оставляя после себя кровоточащие раны. Гнойно заживающие и отдающие невыносимым паром. Сэмюэль задыхается в собственной панике. Она приятной истомой отдает по телу, сводит конечности и будоражит рецепторы на кончиках пальцев. Мотор никогда не глушится. В очередной раз рычит, как дикий зверь, и вызывает фриссон на бледной коже. Все его тело — кричащее от наслаждения тело — просит добавки, обдается холодным потом, из-за чего черные волосы с необычайной густотой прилипают ко лбу. Он скидывает с себя гоночный шлем, вдыхает полной грудью пропитанный отравой воздух, и самозабвенно тонет в своей же печали. Легкой, угасающей. Только уличный дрифт вытаскивает его из пандемониума, дарит отрезвляющую пощечину. Но однажды забывает про свою миссию. Агата, распластавшись на промерзлой скамье, втягивает в себя кровоточащий дым. Она никогда не курила. Но сейчас, прикупив самую дешевую пачку, вытягивает уже пятую сигарету за прошедший час. Ей нравится ощущать, как легкие сводит от асфиксии, как давление падает, подобно умалишенному, и как конечности в теле постепенно немеют. Но рингтон портит идиллию, кропотливо воссоздаваемую разумом девы. Агата доброжелательно игнорирует звонок, номер которого так и не определился. Когда сигарета превращается в окурок, а рингтон так и не затыкается, промерзлые и раскрасневшиеся пальцы наконец-таки решаются дотронуться до экрана смартфона. — Алло, это служба спасения? — первое, что слышит Агата прежде, чем подносит телефон к уху. Хриплый голос свербит тишину и заставляет горько усмехнуться. Раздражение бьет по рецепторам, вынуждая девушку тихо тсыкнуть и чертыхнуться. — Я хочу совершить самоубийство. — Нет, это Агата Харрис. — молвит в трубку она с желанием плюнуть ядом прямо в персону, побеспокоившую ее в этот поздний час. На конце провода молчание. Долгое. Протяжное. Будто желающее услышать что-то другое. Все еще молчит. — Простите, оплошал. Хорошего дня. — баритон прекращает, казалось, заученную и отточенную наизусть фразу, и на том конце слышится звон гудков. Бьющих по разуму, ушам, телу, сознанию. Столь неприятные, что Харрис в одно мгновение ежится и сбрасывает. Долго думает. А потом набирает снова. В очередной раз гудки. — Теперь это номер службы спасения. — отвечает она уставшему голосу. — А Агата Харрис теперь психолог? — Лучший из лучших. — саркастично твердит девушка. — Тогда я сорвал гребанный джекпот. — на конце провода Агата слышит усмешку: горькую, натянутую, сплевывающую всю ненависть к себе. Она молчит, ожидая дальнейших действий мужчины. Голос его становится тише, но куда отчетливее: — Я просто хотел кого-либо оповестить о том, где можно будет найти мой труп. Харрис не знает, что сказать. Впервые в своей жизни она сталкивается с тем, что абсолютно незнакомый человек признается ей в желании умереть. Спокойно, смирившись с участью, словно так и должно было произойти. Она медленно и глубоко вдыхает едкий дым и понимает, что ее волосы провоняли этим тошнотворным запахом. Откашливается, вызывая легкое беспокойство на другом конце провода. — У тебя голос красивый, приятный. — протягивает Агата, выдавив из себя усмешку на уставшем и заплывшем лице. Мужчина фыркает. Слышно, что пытается сдержать предательскую ухмылку. — И манера речи, как у вежливого японца. — Только душа гнилая. — отрезает он, и Харрис слышит грудной рык, вырванный прямо из сомкнутых уст. — Поинтересуешься причиной столь отчаянного поступка? — Плохое настроение? Молчание. — Я убил ребенка. Сбил. Насмерть. Его дрожащие пальцы мертвенной хваткой вцепились в руль автомобиля. Он ощущал, как выбивается вперед, и уже предвкушал сладость победы. Она танцевала огненной страстью на кончике языка, а Сэмюэль отчаянно вздыхал, пытаясь потушить разгорающееся наваждение. Какой-то рок прямиком из 90-ых заглушает рев машины, успокаивает и дает сконцентрироваться. До одного злосчастного момента. Когда свет фар, чуть приглушенный для эффекта, не подмечает черную куртку, а после испуганный детский взгляд, наблюдающий за тем, как машина перед ним улетает в кювет. И задевает маленькое угасающее тельце. От него не осталось ни единого живого места. Лишь лужа крови, разбросанные по трассе органы и сгорбленное перед ним, как фульгурит, мужское тело, шепчущее проклятья и ресентименты. Сэмюэль с придурью вздрагивает и кровоточащими пальцами пытается собрать живописную картину, нарисованную прямо на вскрытом детском мясе. Это была маленькая беззащитная девочка. Но Макото был слишком увлечен. — Ты винишь в этом себя? — сквозь долгую тишину наконец проговаривает Агата и всеми фибрами души ощущает утвердительный кивок. — Тогда ты эгоист. Агата до безумства любила смотреть на уличные гонки. Шум, крики, запах нового салона автомобиля — все это пробуждало в ней какую-то зависимость, желание существовать. Не имея ни водительских прав, ни должной храбрости, в подобном девушка участвовать не спешила. Но если бы ей дали возможность оказаться в дрифтующей машине, то Харрис тут же взвизгнула от счастья. И сейчас, когда эта надоедливая и вечно шумная сестра увязалась за дамой в ночной поход, Агата с удовольствием покажет ей все прелести сумрачного города и извечно пустой трассы. — Виноват тот, кто привел этого ребенка на стрит-рейсинг и не уследил. — Тихо, медленно и размеренно протягивает та, пока свободная рука снова наискивает пачку с сигаретами. — Я не говорил где это произошло. — Я это видела. Произошедшее три часа назад. Она никогда не забудет тот страх. Животный ужас. Ее собственный. И маленькой сестренки, которая впервые в жизни увидела Смерть. Свою собственную Смерть. — Теперь ты меня ненавидишь, Агата? — усмехается он, шурша пододеяльником. Видимо, поднимается с кровати. Харрис слышит сбитое дыхание, играющее с ее здравомыслием. А он словно ощущает тот едкий дым, который она, после затяжки, выдыхает прямо ему в трубку. — Ты видела, как я убил человека. — Ты сделал все возможное для остановки, даже полетел в кювет. Почему я должна ненавидеть человека, что готов был пожертвовать собой ради незнакомого ребенка? — Желание курить пропало еще с первого слова, но гордость запрещала останавливаться на достигнутом. Агата пропускает смешок и приподнимает свою уставшую голову. — Как тебя зовут? — Сэм. Зови меня Сэм. — А полное имя? Он молчит. Долго. — Я ненавижу его. Сэмюэль. Теперь ненавижу. — повторяет последнее слово еще несколько минут, и Агата заботливо и терпеливо выслушивает. Не перебивает. Не заставляет остановиться. Лишь когда Сэм сам затыкается, она продолжает: — Почему? Оно превосходно. Как звезды сейчас. Ты их видишь? Сэм выдавливает из себя горький смешок, подталкивая Агату. В Харрис затаилась мятежная истерика, что в любой момент готова была вырваться нескончаемым смехом. Припадочным, как у душевнобольного. Раздирающим до мозга костей. Только темный омут зрачков с какой-то легкой надеждой наблюдал за вальяжным полотном ночи. И глаза слезились от дыма, — так она себя успокаивала. — Нет, я завесил шторы. Агата слышит негромкий топот, а после — шуршание гладкой ткани. Он действительно посмотрел на звезды по ее просьбе? Дурак. И это он хочет умереть? — Не хочешь стать полицейским? — вдруг бросает глупое предложение она, и Сэм хрипло смеется. — Убийца? Полицейским? — лишь на секунду позабыв о депрессии и душевном потрясении, Сэмюэль снова позволяет себе усмехнуться. Уже искренне, с долей самоиронии. — Браконьеры оказываются впоследствии лучшими лесниками. Может и у убийцы получится стать лучшим полицейским? — Может еще и балериной? — Я серьезно. — Я тоже. Молчание снова давит на стенки сосудов, но теперь они оба не против. — Ты действительно хороший психолог, Агата Харрис. — протягивает он, саркастично выделяя последнюю фразу. — Я хочу увидеть своего спасителя. Не заберешь мой труп? — Только после того, как станешь лучшим полицейским. — Тогда я заберу тебя сам. Диктуй адрес. Она сказала. И он тут же сбросил. Надел теплую куртку и почувствовал, как с души спало что-то тяжелое. Вышел на улицу и ощутил, как ветер ударил его в раскрасневшееся лицо. А глаза затейливо, с искрой, наконец посмотрели на звездное и столь прекрасное небо. А Агата так и осталась слушать гудки. Держалась до последнего, пока из груди не вырвался предательский хрип. А потом дикий вой и отчаянные захлебывания в собственной горечи. Холодные, оледеневшие от ненависти к себе пальцы отчаянно набирали столь знакомые цифры. Нажали на звонок за несколько секунд до того, как весь экран смартфона покрылся ненавистным красным цветом, преследующим ее долгие три часа. Он распустился изумительными бутонами на ее умирающих запястьях, пока лезвие благозвучно соприкоснулось с асфальтом. Она так захотела жить. — 911, что произошло? — Самоубийство. — она называет адрес. — Кто жертва? Молчание. — Я.