Часть 1

Невозможно было описать, как он от этого устал. Устал просыпаться в холодном поту, когда сердце быстро-быстро, тахикардично отбивает ритмы в тысячу раз мощнее, чем нужно, чем здорово, чем позволено. Каждая ночь становилась испытанием, которое нужно было лишь пережить ради того, чтобы под утро открыть глаза, а не остаться в том чертовом кошмаре, что преследует, как только мрак опускается на город гранитной пеленой. Образы сменялись, каждый раз представая в новом обличии, — то человек, идущий мимо, вдруг разворачивается и следует за тобой во дворы, доставая из-за спины нож и с жадностью полосуя твою молочную кожу; то медведь, крадясь, впивается через мгновение в шею, вырывая клыками, как лезвия острыми, розово-алые волосы той, что сопит мирно рядом; то неведомое существо, выросшее из темени в углу, и оно все зовет и зовет почему-то голосом матери, роняя кислотно-смертоносные слезы на одеяло в дюйме от головы. Крик стал привычным для стен этой квартиры — полуночный, молящий о помощи, надрывистый и низкий. После него всегда срывалось одеяло, падая бесшумно на половицы, и вслед иногда летел кубарем вниз проснувшийся юноша. Он, содрогаясь всем телом, сворачивался в клубок, словно младенец в утробе матери, скуля брошенным псом и жмурясь. Он лежал так до тех пор, пока хрупкие женские руки не касались его аккуратно, словно первой весенней бабочки, которая от одного лишь прикосновения может умереть. Девушка склонялась над проснувшимся, прижимаясь к нему головой и нашептывая слова успокоения. Она делала это, кажется, сотый, тысячный раз за последние ночи, месяцы или годы. Настя не помнила, когда это началось, но помнила каждый кошмарный сон, что Руслан описывал в самых ярких красках, будто это и вправду происходило минуту назад, будто иглы по-настоящему впивались в карию радужку, будто эмбрион по-настоящему лез из девичьей утробы, нечеловеческими руками разрывая ее тело на части, будто кровь по-настоящему сочилась со стен и потолка, а потом из ушей и глаз, заливая собой все существующее. — Тсс, Руся, — шептала красноволосая вновь и вновь, тысячный раз повторяя, — я рядом. Гладила его по голове, словно пятилетнего ребенка, надеясь, что он скоро успокоится и уснет, молясь про себя всем богам, чтобы это закончилось. Но ни одна девичья молитва не была услышана. Может, она просила недостаточно громко? Может, нужно кричать в самое небо, и тогда кто-нибудь обязательно эти мольбы услышит? Или она верит недостаточно во всех богов, которых умоляла остановить этот кошмар, что из ночи красной нитью тянется до самого утра, огибая земной шар и возвращаясь вновь и вновь ежесекундно? — Оно там, слышишь..? — замер кареглазый. — Скребется. Хочет убить нас. Я слышу, как он точит свои клыки, как разрывает воздух, а потом доберется и до нас. Девушка замолчала на несколько секунд, впуская в комнату тишину. Юношеские плечи, сейчас почему-то словно детские, мальчишеские, израненные страданиями, судорожно трепетали под ее руками. — Там, в шкафу, я слышу, как оно скребется когтями, Настя. Я слышу! — рывком сел, прижавшись мокрой от ледяного пота спиной к батарее. Домашняя футболка окрасилась из светло-серого в темный асфальт после дождя. Девушка медленно поднялась, зажигая свет в комнате и надежду в сердце до слез напуганного юноши, устремляясь к шкафу, в который заглядывала каждую ночь. Она устало взглянула на Руслана, приоткрыв деревянную дверцу, за которой не оказалось ничего, кроме яркой женской одежды. Руслан спал только в Настиной комнате. В гостиной на диване он боялся даже дремать днем — чья-то костлявая рука с обугленным мясом обязательно потянется из-под дивана и схватит его за ногу, увлекая за собой в царство кошмаров, где Руслан был постоянным невольным гостем. Никакие таблетки ему не помогали, никакие врачи — выписанные антипсихотики и снотворные только усугубляли ночные галлюцинации, вместо того, чтобы глушить. — Но я же… слышал… — он безумными глазами огляделся, замирая и задерживая дыхание. — А сейчас не слышу. Оно ушло. — Это просто сон, Русь, — девушка опустилась рядом с Тушенцовым, притягивая его за плечи и опуская взмокшую голову на свои оголенные колени, дрожащие от усталости и отчаяния. Ей всегда нужно было быть рядом — один он не справится. Настя заменила ему мать и отца, заботливую бабушку и лучшего друга. Она выполняла десять ролей для Руслана, от няни до любовницы. Взваленная на ее худощавые плечи ноша весила слишком много, чтобы девушка выдержала, но Настя Атлантом держалась, понимая, что никто, кроме нее, Руслану не поможет. — Оно хотело забрать тебя у меня, все они этого хотят. А меня словно парализует, и я не могу ничего сделать. Они сначала убивают тебя, чтобы я видел, кромсают когтями, разрывают клыками, душат, насилуют, кидают твою голову к моим ногам, а я стою и смотрю. А потом они всегда идут за мной, и я чувствую боль каждой клеточкой тела, я словно сам превращаюсь в боль, я целиком состою из боли. И от этого не убежать, — протараторил он, вдыхая запах женской кожи и утыкаясь носом в Настины колени, жадно, агонично покрывая их влажными поцелуями, словно они помогут излечиться от кошмаров. — Я знаю, — произнесла Шпагина, выслушав эти слова в который раз, — но я же здесь, да? — она положила ладонь на мужскую грудь, чувствуя бешено бьющееся сердце под мокрой футболкой. — Я всегда рядом, прямо у сердца, — сказала она, поворачивая лицо Руслана к себе аккуратным движением. — Ты мне не снишься? — осторожно, почти неслышно спросил он, посмотрев в зеленые глаза девушки и затаив дыхание. — Ты не исчезнешь, оставив меня им? — Никогда, — искренне пообещала Шпагина, вновь касаясь губами горячего взмокшего лба.