Часть 1

У мальчонки из детского дома возраста пяти лет никогда не рождалось заветное «мама» на языке. Он имеет мечту, она греет, как солнечный свет: что его заберут. Что он будет в своей семье. У мальчонки из детского дома — ему десять лет, — нет молочных зубов. Выбивают их здесь только так. Выбивает и он — ведь уже заимел свой кастет. Школа жизни сурова, если ты в ней — простой сирота. Пацану из детдома сегодня пятнадцать лет. Он озлоблен, колюч, он в глазах мелюзги так крут. И мечта пяти лет потеряла давно свой свет. Он доводит до слёз малышню, говоря, что их не заберут. Стены детского дома не держат его совсем. Он идёт по кривой и он думает, что он прав. Если нет сигарет — это бо́льшая из проблем. Её просто решить, у кого-то их отобрав. Он идёт по кривой, на которой закона нет. Стены детского дома не смогут его удержать: и мальчишка, которому только пятнадцать лет, малолеткой идёт первый срок свой за кражу мотать. Он, взращённый детдомом, умеет себя держать: он грызётся за жизнь, понимая, что в этом есть толк. Он дерётся за право жить, говорить и дышать. Он звереет, и в нём, наконец, просыпается волк. Паренёк-сирота двадцати пяти от роду зим, все ещё презирая детдом, в его двери заходит опять. Он все чаще стал думать, за что же они так с ним. Ему снится его бессердечно-безликая мать. Он не знал её голоса, имени, запаха, цвета волос. Он не знал, как узнать, а потом, когда стал блатным, он копал и искал, шел по следу, как гончий пёс, чтоб узнать, наконец, что на свет был рождён вторым. Отказную с роддома сжимая дрожащей рукой, он глотает комок, и пальцы бумагу мнут. Где-то ходит по свету такой же, как он — родной: «мужской пол, близнецы, с интервалом в пятнадцать минут». Злая ярость горела внутри год за годом в нём. Что, второй — и ненужный? Обуза? Семье в ущерб? Выла волком душа, обжигало её огнём, таким ярким огнём, что пацан от него ослеп. Он не стал искать тех, кому дел до него нет. Все равно б тогда нечего было бы им сказать. С волчьей злобой в душе выгрызал себе авторитет. Будто что-то кому-то усердно хотел доказать. Под тридцатник жизнь-сука мотала его, как могла. Портаками тюремными изрисовала грудь. У него есть ПМ, но нет родного угла. И порой руки чешутся в башню себе шмальнуть. И он чаще, чем раньше, хватается за пистолет, чтобы снова и снова кого-нибудь наказать. Он теряет любовь — в сердце места ей больше нет. Он теряет того, кого братом бы мог назвать. Одинокий мужик тридцати с небольшим лет (выходец из детдома, где о нём не хотят знать), Разряжает во благо мести свой пистолет. Он неистово-смел, ему нечего больше терять. Занемеет рука перед выстрелом аккурат, сердце дрогнет, забьет на блатные понятия вор. Он, не веря глазам, словно в зеркало смотрит — «...брат?» Ну а тот, словно в зверя, стреляет в него. В упор.