Бушприт

      Блеснула ровно одна молния, прогремел ровно один раскат грома — и спустя ровно одну секунду полил дождь, такой безупречно сплошной, что отшитые новой командой в подарок штаны и рубаха мгновенно впаялись в кожу Аделаиды холодной бронёй.       Ветер взвыл, из-за ветра загорбились дочерна синие волны, и из-за ветра же стало совсем не слышно, что орёт раскрывающийся рот Себастьяна.       Аделаида замерла, ухватившись за линь, обегая команду тревожными глазами, пытаясь понять, что делать ей. Ей не доводилось попадать в шторма даже вдвое слабее этого. В рёве урагана она не услышала, но почувствовала, как часто задышало через рот её набухшее тревогой сердце. Бесполезность обращалась паникой.       Вдруг перед ней возникло обезьянье лицо Бобби, который по-обезьяньи же ловко карабкался на фок. Он набрал воздуха что есть силы и прокричал распоряжение Себастьяна:       — Паруса! Надо отвязать паруса! Иначе нас перевернёт к чёртовой матери! Капитан, Вы самая лёгкая. Полезайте на бушприт!       Бобби был близко: Аделаида расслышала. Под ударами бури испугаться было некогда. Получив наконец ответ на вопрос «что делать», тело вмиг дёрнулось странной радостью, глаза вспыхнули жаром, и губы жутко улыбнулись посреди поглотившего океан ада. Аделаида рванула к бушприту не глядя, не зацепившись ни за одну швыряемую ветром снасть, как бывает со всеми, кто в спешке забыл, что человек смертен.       Раз! Она подтянулась на руках вперёд, обнимая бушприт коленями до боли в костях. Часть курсового паруса уже сорвало, и Аделаида не удержалась, чтобы не вздохнуть с облегчением: ей предстояло развязать всего три узла. Она взялась за ближайший, твердя себе самой, что только теряет время, что пальцами такую толстую верёвку не одолеть. Тем не менее, намоченный пенными брызгами лишь слегка, узел поддался, и, по-детски взвизгнув от радости, случайно ставшая капитаном ведьма распутала его одной рукой.       Два! Она продвинулась выше, ощутив, как затрещала прилипшая одновременно к её телу и к просоленному бушприту ткань рубахи. Этот узел пропитался водой сильнее. Не тратя секунды даром, Аделаида подцепила верёвку ножом. С каждого гребня поднимающихся холмами волн на неё сыпало сотнями льдистых игл. Но она продолжала пилить пеньку, сцепив зубы так крепко, будто это помогало ей держаться за скользкий брус. На мгновение парус повис на одном-единственном узле. Но в следующую секунду шквал ветра подхватил его, и тяжеленный холст захлопал на ветру почти горизонтально, намереваясь извернуться и, перекувыркнувшись в воздухе, накрыть собой приросшую к бушприту мушку, увлечь сразу завёрнутую в саван в самую кошмарную смерть-океан.       Три! У Аделаиды, победившей два узла из трёх, страх вызвал не оторопь, а азарт. Ей во что бы то ни стало надо было закончить то, за что она взялась. Иначе грош ей цена как капитану. Она докажет себе и всем, что достойна быть во главе экипажа даже без своей магии. Аделаида подползла к самому верху обрывающегося над ужасающей бездной бушприта… И тут по всем её жилам прошёл мороз: мокрый узел, заиндевевший от резко падающей с каждой минутой температуры, превратился в сплошной камень. Нет, нет, нет! Как ей его разрезать? Здесь надо только рубить. Топором. Да как же она не додумалась захватить с собой хоть какой-то инструмент, прежде чем лезть отвязывать курсовые паруса? Аделаида чуть не хлопнула себя по лбу, в последний миг спохватившись, что нужно держаться обеими руками.       Она не успеет туда и обратно. Что же делать? Разум забился в венах на висках. Чёрт, чёрт! Будь проклят всеми поколениями её предков подонок Очоа! Без кольца её силы так малы… Но, быть, может, если перед лицом гибели корабля она призовёт всё то, что есть в её душе… Аделаида зажмурилась, вырывая со дна своего сердца всю доставшуюся ей магию. Получилось! Даже через закрытые веки вдруг пробился свет, а мощь волшебства ударила в лицо. Ведьма в мокрой треуголке открыла глаза. Чтобы завопить от ужаса. Это была не сила: чёрный дождь вокруг пронзила молния, а толкнул девушку шквал ветра. И поднятая им плотоядная волна двинулась прямо на Аделаиду неживой тысячелетней пастью. Она разбилась о бушприт всей своей неисчислимой массой, сметая по пути смехотворно жадное жить человеческое существо.       Аделаида пришла в себя нескоро: лишь через вмещающий сто возможных смертей миг. Она поняла, что цепляется за трос, свисающий с самого основания бушприта. О, если бы только дотянуться до его крепкого дерева! Но бревно скользкое, как стекло. Извиваясь над пеной и вертя головой в поисках спасения, она также заметила, что трепыхающегося подбитым крылом курсового паруса больше не видно. Похоже, волна оторвала его себе на память. Измождённая Аделаида закрыла глаза и позволила рукам ослабить хватку. Если выдыхать, то только сейчас: теперь, когда мешавший парус убран, она сможет сорваться вниз, зная, что не подвела команду.       Ладони, схватившие её за окоченевшие плечи, были почти горячими. Наверное, у приотворённой двери в смерть человеку разрешается додумать всего одну мысль: перескакивать на новые, даже куда более важные, уже не получится. Поэтому отпускающая рассудок Аделаида думала о том, что не должно в такой холоднющий шторм ни у кого быть даже чуточку тёплых рук. И что её никогда не трогали настолько широкие ладони. И что, наверное, таким горячим и крепким рукам должно быть под силу оживлять.       Пока её, обмякшую, затаскивали на борт всё те же магически тёплые ладони, она смутно слышала над собой брань, но бранили, кажется, не её, а небо, море, паруса и остальных членов экипажа:       — Боже, жива! Вашу мать, узнаю, кто её надоумил туда полезть одной — скручу в шкотовый! Кретины!       И когда эти сильные руки уложили насквозь мокрую Аделаиду на живот на такие же насквозь мокрые доски палубы, чтобы та могла вдоволь отплеваться, наглотайся она воды, громовой голос, который секунду назад орал на команду, зазвучал над самым её ухом баюкающе низким, тёплым в самой своей сердцевине тембром:       — Кашляй! Кашляй! Вот так. Теперь дыши. Всё позади. Не бойся. Малыш Джеки тебя не оставит.       Аделаида не думала, что, едва вырвавшись из лап смерти, можно чувствовать себя глупой. Но чувствовала. Потому что ну кто же ещё мог её вытащить в одиночку такими широченными ладонями и обласкать гортанным баритоном, если не громадный Малыш Джеки? Она поняла, что уже может говорить, но не стала. Вместо этого расплылась в невидной ему улыбке.       — Холера!       Джеки рано решил, что всё позади. Ещё одна волна, немногим меньше, ударила в нос сбоку от бушприта. Дама, капитан, избранница Себастьяна — всё было забыто в этот миг. Он метнулся с невероятной для такого великана ловкостью и накрыл собой Аделаиду, подставив дотянувшимся кнутам океана свою крепкую спину.       Волна схлынула, но мускулистые руки всё ещё обнимали Аделаиду, своими сказочными теплом и надёжностью вытягивали из неё дрожь. А обворожительно низкий голос теперь почти шептал по-английски, надеясь, наверное, что она не поймёт:       — Не отпущу больше. Не отпущу.       Она поняла. Из последних сил повернулась к нему и, уже теряя сознание, но всё ещё улыбаясь, пробормотала, погладив его смелое лицо:       — Не отпускай… Малыш Нджай-Генде…       Джеки вытаращил глаза, непонятно чем больше ошарашенный: её жестом или прозвучавшим из её уст собственным именем на его родном языке:       — Откуда?..       Но она уже обмякла в его объятиях. Он прижался щекой к виску этой отчаянной высокородной пиратки и тихо запел колыбельную, что давно слышал ещё от матери, на Западе Африки. Аделаида не слышала. Но улыбалась.