Часть 1

Разъедающее душу одиночество так хорошо прячется за широкой улыбкой. А те, кто ведут себя непринужденнее всех, скорее всего давно мертвы внутри. И громче всех смеется тот, кому смеяться совершенно не над чем: например, я, в три ночи пишущий эти дурацкие мысли, просто чтобы от них отвязаться. Но от них не сбежишь, они обязательно догонят с утра или, если повезет, завтрашней ночью, догонят, и еще поддадут. Потому что такие вот они, мысли, коварные, как черви в яблоках, ждут, когда ты станешь совсем уязвим. И они даже не сидят без дела: подтачивают себе норку, выгрызают самое важное под свои нужды, а потом аккуратно высовывают ехидную мордочку наружу и заставляют тебя таскать метафорические вагоны всю ночь, а тебе с утра еще весельчаком притворяться. А в чем смысл им притворяться, собственно? Если честно, я не в курсе. Я заглядываю в глаза брату, друзьям, их друзьям, в надежде, что кто-то из них все-таки в курсе и сможет мне помочь… но нет. Я ничего такого не вижу. Наверное, смотрю недостаточно глубоко, хотя, например, братца я знаю, пожалуй, лучше, чем, собственно, себя. Возможно, мне просто хочется надеяться, что я в этом болоте один. Я не хочу, чтобы кто-то еще испытывал эту жуткую пустоту внутри. Скоро я даже смогу продаваться в отделе… А как их там называют? Пылесосами? Какое смешное название. Короче, в отделе маггловской бытовой техники. Однажды меня назвали серотониновым наркоманом, кажется, это была Грейнджер, -- хотя, почему кажется, кто еще в мире знает такие слова. Как она потом объяснила, естественно, закатив глаза и выдав самый снисходительный из снисходительных тон, серотонин – это, как бы сказать, счастье. Сжиженное счастье, физическое обличье эмоции. И вот я якобы за ним гоняюсь. За счастьем. За краткосрочным всплеском какой-то химии в моей голове, чтобы мне не было так обидно существовать. Я начинаю думать, что она права. Иначе зачем я каждый день, как заведенный, начинаю с шуток и подколок, а потом, ближе к вечеру, обязательно проворачиваю что-то этакое, грандиозное? Я хочу рассмешить зрителей, конечно, но правда ли дело только в них?.. Зачем я притворяюсь, что мне не все равно? Вот это главный вопрос. Мне все равно, кто выиграет или проиграет, все равно, как себя чувствует Рон сегодня. Но я все равно подхожу к нему с вопросами и шучу, пытаясь вытянуть у него улыбку. Дело привычки? Я не знаю, и мне, похоже, даже на это на самом деле все равно. Нет, подожди, Фред, тебе не может быть все равно. Ты же постоянно улыбаешься. Ты кому-то там определенно светишь и помогаешь пережить трудные учебные будни. И, наверное, это правда так – а вот и оно. Счастье. Легкий укол в сердце, но его так мало. Я что, многого прошу? Скорее всего, я действительно обыкновенный эгоист, который зациклился на себе и своих ощущениях. Но вряд ли кто-то об этом когда-нибудь узнает, ведь за широкой улыбкой можно спрятать даже скорбящие слезы. А улыбаюсь я, к счастью, на постоянной основе. Не приложить бы потом этот опус к сове. Молли вряд ли оценит подобный жест: ты только представь, ты с утра просыпаешься, идешь за телеграммой от сына, а там слезливый текст про эмоции. А разве можно сыну помочь? Вот я, как сын, так не думаю. А она захочет. Фордж захочет. Гарри Поттер захочет. Все захотели бы. И все только потому, что я вечно улыбаюсь и от меня не ждут тяжелых рассуждений. Моя маска комедии прилепилась намертво, а под ней самая настоящая трагедия. А мне даже не грустно.