Часть 1

      — Эмили. Что вы делаете в моей комнате?       Время за полночь. Для знатной дамы — совсем не подходящее время для визита. Особенно, если дама находится в покоях холостого мужчины. Особенно в его спальне.       Но герцогиня Хиллсборроу вовсе не кажется смущенной, и Луи понимает, что истолковал ее намеки правильно. Она аккуратно поправляет высокую прическу и осведомляется светским тоном:       — Есть один вопрос, который меня очень занимает.       — Что ж, я слушаю.              — Луи, мы с вами оба состоим в ордене. Давайте будем друг с другом откровенны. Я с большим интересом следила за парижским скандалом, связанным с фон Бонхертом. Вы у него что-то украли, если мне не изменяет память.       Ах вот оно что.       — Вы про книгу всех тайн? «Аль-Азиф»?       — Именно, Луи. Неплохая добыча, не так ли?       — О, еще бы! Мы сразу забрали ее, как только нашли.       — И где же сейчас книга?       — Как ни удивительно, но прямо здесь, на острове. Моя мать взяла ее с собой.       — Как занятно… — задумчиво протягивает Эмили. — Но зачем Сара приехала сюда? Что она задумала?..       — Матушка планировала узнать, кому именно фон Бонхерт собирался продать книгу.       — И кому же?       — Понятия не имею. Но матушка думала, что этот человек непременно себя проявит на приеме у лорда Мортимера.       — То есть, это кто-то из нас?       — Верно. Кстати говоря… это, случаем, не вы?       — Сожалею, но нет. — Эмили качает головой, и видно, что она и вправду немного расстроена. — Я сама планировала ее украсть, но вы меня опередили. Что ж, благодарю за информацию, Луи. И достаточно уже болтовни.       Он подходит к герцогине. Сегодня она попросила называть ее по имени, но Луи все       еще чувствует себя скованно в ее обществе. Когда он обхватывает ее тонкий стан, под которым ощущается жесткий корсет, он делает это неловко. Но Эмили, если и испытывает неудобства, никак это не показывает. По ее лицу вообще сложно что-либо прочесть: годы интриг и придворной жизни научили ее общаться холодновато-вежливым тоном, нося на лице непроницаемую маску.       Но сию минуту, когда их уста соединяются, а дыхание переплетается, Луи чувствует живую женщину. Из плоти и крови.       Эмили отрывается от его губ, отступает вглубь спальни, ближе к кровати. Качнув бедрами, встает в красивую позу, изящно складывает перед собой тонкие руки. На губах — еле заметная полуулыбка, с хитрецой и вызовом.       — Достойное начало, но справитесь ли вы с продолжением?       — Что вы имеете в виду?       — Очевидно, что для воплощения задуманного нам придется скинуть наше облачение. И вам придется самому раздеть меня, Луи. Я могла бы позвать служанку, но ее может кто-то увидеть и проследить за ней.       Луи усмехается.       — Не волнуйтесь, Эмили. Вы в надежных руках. Мне уже приходилось сталкиваться с подобными трудностями, но я успешно их преодолевал.       — В самом деле?       Луи принимает вызов. Улыбается одними уголками губ и подходит ближе.       Итак. С чего начать, если желаешь раздеть знатную даму?       Обычно Луи начинал с фишю. Луи не нравится эта дань притворной скромности у кумушек и девиц среднего сословия, которая по необъяснимым причинам перекочевала в туалеты высокородных дам. Платок, прикрывающий грудь, скажите пожалуйста!       Но герцогиня Хиллсборроу не скромница и даже не пытается казаться ею. Ее грудь не прикрыта, а на шее красуется только черная бархотка из кружева — узкая, с крохотным рубином посередине, оттеняющая белизну кожи хозяйки. Но бархотку Луи не тронет. Он снимет ее потом, когда Эмили ляжет на его кровать и красиво и томно изогнет руки, призвав к себе… Или не снимет вообще.       Возможно, стоит начать с митенок. Луи берет руки Эмили в свои и нежно целует запястье. Ранее митенки носили только женщины низшего и рабочего сословия, но с недавних пор они перебрались и в гардероб парижских и лондонских модниц. Конечно, митенки Эмили не похожи на вязаные грубые изделия на руках хозяйки трактира или мельниковой дочки. Это тонкая кожа, отделанная кружевом, прихваченная на запястьях круглыми пуговками из черненой стали. Ни заломов, ни затертостей. Новенькие.       Луи расстегивает митенки, ослабляет их, стаскивает петлю со среднего пальца. То же проделывает и с другой рукой. Эмили послушно поворачивает руки и пальцы, куда просит Луи, но не помогает ему.       Теперь, наконец, займемся верхним платьем. Чтобы скинуть с плеч Эмили эту ненужную обузу, нужно прежде всего расстегнуть пояс — и это куда сложнее, чем кажется.       Луи становится на колени перед герцогиней — так, что его лицо (точнее, нос, который Луи всегда любил совать в чужие дела) оказывается напротив талии Эмили. Он оглаживает корсаж и смотрит ниже, туда, где под поясом скрыты завязки других юбок.       Пояс — широкая атласная лента черного цвета с единственным украшением — пряжкой. На пряжке нет ни вышивки, ни драгоценных камней, только черные ленты, вышитые по краям золотым, присборенные таким образом, что напоминают лепестки. А в центре — крупная пуговица, обшитая тем же черным атласом, — сердцевина цветка. Пряжка напоминает большую траурную маргаритку.       — Эмили, почему вы носите только черное? — спрашивает Луи.       — Странный вопрос, друг мой. Я ведь вдова, — отвечает Эмили таким тоном, что непонятно — она искренне или насмехается.       Да, она вдова, только вряд ли она лила по мужу горькие слезы, думает про себя Луи. Да и, если он правильно помнит, положенный приличиями срок траура по герцогу давным-давно прошел.       — Вам помочь, Луи? — осведомляется Эмили. — Женские ухищрения в красоте порой слишком хитроумны…       — О нет, не стоит. Разгадывание загадки и втрое не так привлекательно, если есть подсказка.       Итак, пояс. Был бы перед ним мужчина, тут был бы обычный ремень, а с ним все просто. Вынуть полоску кожи из-под металлической рамки, оттянуть в противоположную сторону, чтобы шпенек вышел из дырки, и вуаля! Но это пояс на дамском вечернем платье, и эта загадка, вероятно, не из легких.       Луи оглаживает пуговицу, забирается с другой стороны атласной ленты. Ага! Вот и крючок.       — Надо же, Луи, — воркует Эмили, и по тону слышно: самые сложные загадки еще впереди. Но он удивит ее.       Луи бросает пояс на пол и встает с колен. Любой другой на его месте попробовал бы сразу стащить верхнее платье с порцелановых плеч герцогини, но Луи знает: еще не все. Теперь нужно отстегнуть стомак.       Верхнее платье Эмили не застегивается на груди, следовательно, корсаж у него прикреплен отдельно, декоративной вставкой — тем самым стомаком. Луи обшаривает платье по бокам, ищет, где же приколот корсаж. Чувствует булавки, скрытые атласными отворотами. Аккуратно вынимает одну булавку — длинную, стальную, с крохотной белой головкой.       — Будьте аккуратнее, Луи, — предупреждает Эмили. — Постарайтесь не терять булавки. Я же не пойду потом по коридору в одном корсете. Это верх неприличия.       — Ни в коем случае этого не допущу, — уверяет ее Луи. Берет шкатулку с туалетного столика и демонстративно кладет туда булавку.       — Благодарю вас. Очень предусмотрительно.       Луи двигается снизу вверх, вынимая булавки по одной, складывая каждую в шкатулку. Ни одна не потерялась. Эмили довольна.       — Должно быть, вам не впервой раздевать знатную даму?       — На моих устах — печать молчания, — смеется Луи. — Некоторые вещи, Эмили, стоит оставить в секрете.       — О, как вы правы.       Наконец стомак отстегнут, и можно скинуть с плеч верхнее платье. Эмили поводит плечами, освобождаясь от ноши, разминается. Нижнее белье на ней тоже черное — корсет, несколько нижних юбок, накладные карманы. И только шемиза — молочно-белого цвета, тонкая, просвечивающая в огоньках свечей. Кажется, шелк или батист. Луи представляет, что уже скоро проведет руками и по ней, и предвкушает.       От Эмили пахнет лавандой и фиалками — очень женский, очень сладкий, но холодный запах. Вдалеке держит на расстоянии, вблизи — кружит голову.       Голова у Луи и вправду немного кружится.       Он хочет отстегнуть карманы, но Эмили поспешно делает это сама и откладывает в сторону, подальше. Луи усмехается про себя. Что хранит в них Эмили? Письма, не предназначенные для чужих глаз? Духи и сладости? Ключики к тайникам в особняке лорда Мортимера? Будь он герцогиней Хиллсборроу, он бы тоже не хотел, чтобы кто-то узнал, какие секреты он носит под юбкой.       Первая нижняя юбка — из модной нынче тахты. Она жесткая, хорошо держит форму, шуршит при движении. Края — грубоватое кружево, свисают к полу острыми треугольниками. Луи развязывает ленты, на которых она держалась. Эмили поднимает руки вверх, чтобы Луи мог снять эту деталь гардероба.       Вторая нижняя юбка — из батиста, спускается лишь немного пониже колен. Плотная, но мягкая. Греет ноги, приятна телу. Луи снимает и ее.       Остался корсет. Эмили протягивает Луи конец атласной шнуровки, в глазах озорство и вызов — знает ли он, как с этим обращаться?       Луи улыбается. Руки его шарят под шнуровкой, находят жесткий бюск. Некоторые легкомысленные дамы гравируют на своих бюсках романтические послания от любовников или коды к шифрам, если состоят в заговорах и ведут тайную переписку. Вряд ли Эмили настолько легкомысленна. Все свои тайны она держит при себе.       Луи осторожно вынимает бюск, кладет на столик. Берется за шнуровку корсета — она сделана крест-накрест, а не как обычно, правосторонней спиралью, следовательно, герцогиня затягивала корсет не сама, а воспользовавшись помощью камеристки. Луи распускает атласные ленты, ослабляя давление, пока корсет не становится достаточно свободным, чтобы его можно было стянуть через голову.       Эмили кладет корсет на ближайший стул и остается в шемизе, чулках и туфлях.       Луи целует Эмили, шаря жадными руками по ее телу, пока еще скрытому шемизой. Тонкий, почти прозрачный шелк, который ласкает и холодит одновременно. Шелковая шемиза — недешевое удовольствие, но, вероятно, герцогиня Хиллсборроу, приближенная королевы Англии, может себе такое позволить.       Луи опускается на колени, продолжая ласкать тело герцогини через нижнюю рубашку. Он мог бы давно снять и ее, этот последний оплот кажущейся скромности, но не торопится, наслаждаясь ощущениями.       Любопытно, но молочно-белая шемиза — единственный предмет гардероба Эмили, который не пахнет лавандой и фиалками. Только крахмалом и… Что-то знакомое. Какая-то пряность. Луи подносит ткань к лицу, вдыхает. Ага, так и есть — гвоздика. Накануне Революции, когда они с матушкой жили в Париже в их собственном доме, горничная, следившая за их одеждой, часто пересыпала нижнее белье гвоздикой. Говорила, что так оно сохраняет свежесть. И еще говорила, что…       — «Белое белье — знак нравственной чистоты»… — повторяет ее слова Луи. Больше для себя, чем для Эмили.       — Неужели? — коротко усмехается Эмили. — Что ж, полагаю, я могу быть спокойна за собственную нравственность.       Руки Луи опускаются к чулкам — тоже шелк, но не тканый, а очень тонкого вязания. Чулки скреплены золотой атласной лентой, а пряжка выполнена в виде уже знакомой траурной маргаритки — черные ленты присборены и сшиты, посередине круглая сердцевина. Миниатюрные копии такого же цветка на поясе, который сейчас лежит на ковре, рядом с раскрытым чемоданом и туалетным столиком.       Теперь туфли: красиво изогнутая линия, крепкий широкий каблук, широкий сверху, немного уже снизу. Эмили любит гладкие глянцевые ткани, но туфли ее обшиты не тканью, а черной кожей — смотрится не так роскошно, зато гораздо надежнее. Эти туфельки не развалятся после первого бала или парочки званых вечеров.       — Браво, Луи, — воркует Эмили и скидывает туфли. — Вы знаток женского гардероба. Могу вас уверить, что далеко не все мужчины моего круга могут с такой ловкостью расшнуровать корсет или достать все булавки из корсажа, не помяв ленты.       — Даже Его Величество Георг III?       Луи на самом деле неинтересно, насколько английский король сведущ в амурных делах. Зато ему интересно, насколько хорошо — или насколько близко — его знает герцогиня Хиллсборроу.       — Не говорите глупостей. Его Величество верен своей жене. Кроме того, ни одна модница в своем уме не допустит его до своего платья — в приступах порфирии он совершенно невменяем. И хватит уже болтать. Раздевайтесь сами…       Только сейчас он понимает, что сам-то даже слишком одет — на нем по-прежнему пальто и сапоги. Слава Богу, со своей одеждой он может справиться гораздо быстрее.       По сравнению с вечерним нарядом Эмили одежда Луи выглядит неприглядно. Особенно плащ. Темная кожа истерлась на локтях, плечах, возле подмышек; края воротника и рукавов страшно истрепаны. Но Луи никак не может с расстаться с этим плащом. Отчасти потому, что он так хорошо подогнан по фигуре (а откровенно говоря, фигура Луи далека от стандартов мужской красоты: он тощий, узкоплечий и неуклюжий, поэтому сюртуки и плащи каждый раз приходится перешивать), отчасти потому, что Луи в глубине души нравится эпатировать высокую публику.       Этот плащ — проверка. Кто-то судит книгу по обложке, а кто-то предпочитает сначала ее прочесть. Луи не по пути с первыми. Он уважает вторых.       Эмили сегодня ночью с ним, значит, она заинтересована прочесть книгу до конца.       Раздевшись до рубашки и нижних панталон, Луи падает на кровать рядом — получается неловко, кровать даже немного скрипит под его весом. Эмили обвивает его шею своими прохладными тонкими руками, прижимает ближе. Луи снова чувствует холодный и дразнящий запах лаванды и фиалок.       Они целуются, а Луи внезапно беспокоится: что, если его мужественность не ответит на призыв дамы должным образом? Но Эмили расслаблена, ее движения, поцелуи и ласки быстро убирают эту тревогу, и все оказывается в полном порядке.       Когда она просит его лечь на спину, а сама забирается наверх, его солдат уже давно рвется в бой. Эмили оседлывает его, раздвигает ноги пошире и начинает сладкую любовную скачку, древнюю, как сама война, рождение и смерть. Отсюда, снизу, тело Эмили подобно телам древнегреческих богов, что высекал Микеланджело: широкие гладкие плечи, маленький пленительный рот, полные круглые полушария грудей, холмик живота.       Но скульптуры — мертвы, застыли в веках, а Эмили здесь, с ним, живая, разгоряченная и отстраненная. Мелкие темные соски подрагивают в такт движениям (на мгновение Луи кажется, что под ее левой грудью он видит тонкий, давно заросший шрам), острый язык облизывает пересохшие розовые губы, длинные пальцы оглаживают живот — и ниже, там, где соединяются их тела.       Эмили скачет все быстрее, все сильнее, и вдруг замирает, запрокинув голову к потолку, затыкает ладонью рот и дрожит всем телом. Выдыхает. Луи хватает ее за бедра, двигается, хочет закончить их ночную схватку, но Эмили отводит его руки и слезает с него.       — Простите меня, Луи, но нам придется проявить некоторые… предосторожности, чтобы мать-природа ненароком не причинила нам неудобств. Понимаю, вам несколько… дискомфортно, но позвольте помочь вам, чтобы наша история получила должное завершение.       Луи немного обескуражен, однако не может злиться на герцогиню: в ее положении подобные предосторожности не лишние.       — Я весь ваш, друг мой.       Пальцы Эмили — гибкие, тонкие, длинные, словно паучьи лапки, — обхватывают его мужской орган, все еще мокрый от женских соков, и ловко двигают туда-сюда. Завораживающее зрелище, по правде сказать. Луи наблюдает за этим, подобно тому, как ценитель живописи наблюдает за работой мастера, внутренне посмеиваясь над собой и чувствуя, как удовольствие нарастает все сильнее и сильнее. Наконец — о, как скоро! — пик наслаждения настигает его; на жалкие полмига он замирает, ослепленный мистическим светом, а потом расслабляется и возвращается в размеренность обычной жизни.       Надо открыть глаза, думает про себя Луи. Надо открыть глаза, спросить Эмили о чем-нибудь обычном, мелком, бытовом, или хотя бы обнять ее покрепче, пусть даже из банальной благодарности. Но дремота наваливается на него сладким пушистым пленом. Еще минуту…       Он видит перед собой снежные вершины гор. Твердые, огромные, сияющие на солнце пласты снега. Один пласт дрожит, срывается с места, и вот лавина мчится по склону, сминая все на своем пути, добирается до него, больно бьет в грудь, залепляет глаза и рот…       Луи вздрагивает и просыпается. Эмили — почти полностью одетая — стоит возле туалетного столика. Часы в соседней комнате бьют два раза.       — Я должна идти, Луи, — вздыхает Эмили. — Хотелось бы остаться до утра, но нельзя, чтобы о нас пошли сплетни.       — Разумеется. До завтра. Берегите себя.       Луи встает и провожает герцогиню до дверей. Открывает двери, предусмотрительно выглядывает в коридор, желая удостовериться, что никого нет. Все в порядке: коридор особняка пуст. Эмили выскальзывает из его покоев темной неприметной тенью, пожимает ему руки на прощание и уходит.       Луи возвращается в спальню и снова засыпает, и на этот раз ему снится женское нижнее белье — шуршащие юбки, жесткие кружева, гладкая сорочка и ленты, ленты, ленты… Он собирает все в охапку, нюхает, бесстыдно погружаясь лицом в ткань, и снова мнет, мнет, мнет, чувствуя аромат лаванды и фиалок.