Часть 1

      С тех пор, как не стало Пьетро, Ванда ощущала себя потерянной. Пропащей девочкой, совсем как в сказке про Питера Пэна. Только вот у тех детей была Нетландия, место, которое они могли назвать своим домом. Ванда же в какой-то момент осознала, что у неё нет и этого.       Она не могла остаться в Соковии. Просто знала, что не сможет жить в родной стране без брата, потому и ушла вслед за Мстителями. Их база стала для неё прибежищем, местом в котором можно провести ночь, поесть, укрыться от непогоды или враждующей толпы, но не домом.       А потом она сблизилась с Виженом. И холодные стены наполнились чем-то напоминающим домашнее тепло и уют. Но и это наваждение быстро исчезло, когда она совершила непростительную ошибку и не совладала со своей силой. В глубине души Ванда понимала, почему к ней продолжали относиться насторожено и с прохладой. Она ведь сама не верила себе до конца. Но накалённая атмосфера выматывала до истощения и оставаться на базе Мстителей не было больше сил.       Она была в бегах. Ощущала себя неприкаянной и одинокой. Тоска леденила душу не хуже шотландских ветров и отступала лишь в присутствии Вижена. Это было счастливое время, почти такое же каким были первые десять лет её жизни в кругу любящей семьи. По ночам она даже перестала видеть кошмары, в которых из раза в раз умоляла брата вернуться.       Танос разрушил даже это. Забрал у неё всё. И даже победа над ним не смогла вернуть утерянного. Ванда вновь осталась один на один со своей болью и жалела себя, не замечая попыток Клинта помочь.       Злоба кипела внутри неё. Она считала, что никто не в силах её понять и тонула в своём горе, всё глубже опускаясь в пучину безумия. Это началось задолго до Таноса, в тот самый миг, когда пули вошли в тело Пьетро и так грубо и нелепо оборвали его жизнь. И самый жуткий кошмар потерять близнеца стал явью.       В какой-то момент её сила и безумие в едином порыве выплеснулись наружу. И она совершила роковую ошибку. Возомнила себя богом, имевшим право вершить судьбу. И обожгла крылья, совсем как Икар во всем известном мифе.       Стрэндж помог всё исправить, но за свои грехи Ванде пришлось заплатить немалую цену.       Ей не было больше места в родном мире.       Но зато нашлось в параллельном.       «Это не ссылка, Ванда, а шанс начать всё с чистого листа».       И она начала.       На дворе была Польша пятидесятых, непростое послевоенное время. Но Ванда была не одна. Магда Максимофф без лишних вопросов приняла её в своём доме, не дала впасть в хандру и назвала сестрой. Первый год был трудным, выматывающим морально и физически. Но это было к лучшему. Сил жалеть себя не оставалось.       Ванда быстро привыкла к особенностям старого-нового времени, благо её собственная мать обожала кинематограф этой эпохи и тех крупиц знаний, которые остались с детства, хватило, чтобы начать обживаться. Польский же был схож с языком Соковии, так что освоила она его довольно быстро, хоть и разговаривала с акцентом.       А потом за неё взялась Магда.       Они были похожи, только вот Магде хватило сил не потерять рассудок от пережитого. Она редко рассказывала об этом, гораздо охотнее делилась планами и мечтами. Эту тему они обсуждали ночами напролёт, грезили о светлом будущем лишь бы не уснуть и не очутиться в прошлом.       Они часто задумывались о переезде в другую страну. Болезненные воспоминания больше не позволяли Магде назвать крохотную квартирку в Кракове своим домом. Но страх перемен пугал её сильнее. Ванда тоже боялась и потому малодушно предлагала ждать подходящего момента.       Всё шло своим чередом. Она даже встретила мужчину, которого смогла полюбить. Первым его заприметила Магда, но влюбиться умудрилась именно Ванда. В тот день магия, уснувшая на долгие годы, впервые проявила себя. Она тягучим узлом завязывалась где-то внутри и нещадно покалывала на кончиках пальцев.       Ванде казалось, что жизнь стала налаживаться, но судьба в очередной раз щёлкнула её по носу.       Шмидт. Клаус Шмидт. От одной только интонации, с которой было произнесено это имя, по телу пробежали мурашки. Все до единого деформировавшиеся металлические предметы в комнате померкли на фоне безумного, алчно желающего возмездия взгляда. О безумии и его последствиях Ванда знала как никто другой. И потому с первыми же лучами рассветного солнца она бесшумно сбежала.       С Магдой они проговорили весь день и всю ночь так и не сомкнув глаз. Подходящий момент наконец настал. Они расстелили на столе добытую несколько лет назад карту и выпив по стакану виски начали выбирать.       Впервые в новом мире Ванда позволила себе вспомнить прошлую жизнь. Счастливые и беззаботные дни детства, улыбку брата, объятия родителей. Боль и тоска по родным никуда не ушли, но Ванда наконец нашла в себе силы вернуться домой, в родную страну.       Но на карте её не оказалось.       В очередной раз начинать жизнь с чистого листа оказалось не так уж и просто. Америка встретила их не так радушно, как хотелось бы, но они сцепив зубы взялись за создание новой счастливой жизни. Брались за любую работу, бродили по стране, пока не осели под Вашингтоном. Задержаться их заставила тревожная догадка, которая меньше чем через год подтвердилась в лице вопящего новорождённого мальчишки с кроткими неестественно серебряными прядями.       Ванда хотела назвать сына Пьетро, в честь брата, но в последний момент передумала. И дала ему привычное американскому слуху имя. Питер.       Воспитание Питера давалось им с Магдой нелегко. Они старались по мере своих сил, но опыта им не хватало. А спросить совета было не у кого.       Они продолжали обживаться на новом месте. С каждым днём безликие комнаты их нового дома начали обрастать деталями: на каминной полке разместились первые совместные фотографии, окна прикрывали тщательно подобранные под интерьер шторы, в гостиной появился телевизор.       Постепенно дом стал оживать, наполняться домашним теплом и уютом. Жизнь была по прежнему сложной, с Питером порой опускались руки, да и у Магды как-то не задалось с мужчинами. Магия внутри бурлила и просилась наружу, но Ванда после тех жутких событий не доверяла ей и использовала свою силу лишь в крайних случаях.       Когда у Питера проявились способности к магнетизму, Ванда заперлась в ванной и забившись в угол без сил сползла по стене. Воздействовать на металлы у Питера получалось поскольку-постольку, и Ванда решила не вмешиваться и сделать вид, что ничего из ряда вон выходящего не происходит.       В день, когда Питер продемонстрировал свою сверхскорость, Ванда купила бутылку виски и ополовинила её вместе с Магдой за тяжёлым ночным разговором о прошлом. Её пугали не сколько способности сына, сколько страх того, что он разделит судьбу своего дяди. Питер не знал, насколько сильно был на него похож.       Он рос добрым и любопытным ребёнком, того и гляди потянет геройствовать и прикрывать собой как живым щитом кого-нибудь от пуль. Только вот Питер был в разы быстрее Пьетро. И использовал свои способности не только во благо.       В подвал они не спускались без крайней нужды, так что не было ничего удивительного в том, что Питер превратил его в свою берлогу. Ванда выронила коробку с вещами из которых давно вырос её сын и с трудом подавила яростный вскрик. Не стоило особого труда выяснить каким именно образом в их подвале оказался самый современный телевизор, два радиоприемника, карта мира размером во всю стену и десятки коробок со всевозможным печеньем.       Ванда стояла напротив карты и смутно припоминала, что видела точно такую же в местной библиотеке. Это ж надо было умудриться её снять и дотащить так, чтобы никто не заметил. Им с Питером предстоял сложный разговор. Ванда пыталась собраться с мыслями, но получалось из рук вон плохо.       — Мам?       Ванда спиной чувствовала, как он неуверенно переминается с ноги на ногу и слегка хмурится, подбирая слова. Он был ребёнком, просто ребёнком со сверхскоростью и размытыми границами морали. И её долгом было помочь ему разобраться с этим. Вины Питера в этой ситуации не было.       — Да, Питер?       Он поравнялся с ней и осторожно взял её за руку. Ванда крепче сжала его небольшую ладонь и дала себе слово, что не сорвётся, и сын никогда не узнает о том, какая буря бушевала внутри неё.       — А откуда ты? Где твой дом?       Ванда перевела взгляд на выцветшее изображение Европы. Её очертания отличались от тех, которые были в том, другом, мире. Не было одного небольшого, но такого близкого сердцу куска. Словно земля разверзлась и, поглотив под собой Соковию, вновь сошлась. Раньше Ванда не задумывалась о том, что здесь у неё нет родной земли, которую однажды она посетит и покажет сыну. Не проведёт его по улицам, на которых прошло её детство. Не покажет природу, не научит языку или хотя бы нескольким простым словам. Просто потому, что их никогда не существовало.       — Дом — это не точка на карте, Питер. Это такое место, где тебе хорошо и уютно, куда хочется возвращаться. Где живут те, кого ты можешь назвать своей семьёй. Я искала свой очень долго и теперь могу сказать, что наконец-то его нашла. Мой дом теперь здесь, рядом с тобой и Магдой.       Питер задумчиво нахмурил брови. Едва ли он понял суть её слов. Впрочем, самой Ванде для того, чтобы понять эту, казалось бы, простую истину, понадобилось очень много лет, потерь и ошибок.       Когда-нибудь Питер поймёт. Наломает дров, набьёт шишки и сделает много того, о чём в последствии пожалеет. Но поймёт.       С тех пор, как не стало Пьетро, Ванда ощущала себя потерянной. Пропащей девочкой, совсем как в сказке про Питера Пэна. Девочкой, которая спустя много лет нашла свою Нетландию.       Свой дом.