Часть 1

За окном цвела весна. Май, всё-таки. Пели птицы, а детвора на улицах вторила этой песне, разразясь время от времени визгом и воплями. Близилось 9 мая и люди готовились к празднику. Старики, вторя своим отцам и дедам, надевали мундиры с погонами и звёздами и, кичась ими, гуляли по улицам со своими семьями. Или одни. И парень, сидящий с закинутыми на оконную раму ногами тихо курил и понимал: его отец никогда не будет гулять так. Но, пожалуй не с ним. С дядей, с двоюродным братом, с Любавой и Сергеем и их ребёнком, имя которого он не запомнил, но не с ним. Он этого не переживёт. Да и вряд-ли он переживёт застолье через несколько дней. Восьмое мая. Надо было срочно выдумать невообразимо важную причину, что бы быть где угодно - главное не там, не с отцом. Парень стряхнул пепел в пепельницу, перед этим сделав последнюю затяжку. На сегодня хватит, иначе от него будет вонять. Парень любит эту квартиру по 2 причинам: тонированные стекла в окнах и незнание отца о ней. Пожалуй, это и называлось свободой, но черт бы ее побрал, эту свободу. *** День Х. Седьмое мая (2017) - воскресенье, утро. Илья, проснувшись с мигренью и прибывая в наихудшем своём моральном состоянии, ждал. И выращивал горб, как в первую и последнюю встречу сказал ему черт Владимир, когда отец не обнаружил на пребывающем поезде из академии своего сына и послал казенного разыскивать блудного. Тогда они заключили договор: див не рассказывает о квартире хозяину, если тот не спросит напрямую, конечно, а юноша, в свою очередь, не показывается ему в глаза до конца лет Владимира. То есть, вообще не бедокурит. Отец уважал дива и, очевидно, услышав о договоре ( с неуказанием скрываемого места ) отступил от вопросов. Только сейчас парень понял, что только на тот момент отец догадался о чувствах сына к себе. *** Да и какой сын? Разве я твой сын? " Ответ был очевиден и звучал твёрдо: «Нет». Потому что сын, это в первую очередь тот, кто является твоим продолжением, частью тебя, что станет нести твои идеи в мир, я же был лишь жалким куском, оторванным из твоего эгоистичного желания сохранить спокойную и сытую жизнь настоящего сына. " Как же я был прав. Прошло несколько, а точнее 2 года с осознания этой мысли. Но тогда я не понял главного. Я не могу, физически не могу быть твоим сыном по праву наследства. Следуя своим же мыслям можно провести цепочку. Отец колдун - сын не колдун. Сын див. Ага, дилемма для академии. Был даже известен случай когда диву делали поддельные документы, что бы он мог.. смешно подумать, участвовать в соревнованиях по фигурному катанию. Но глава Петербургского Управления не мог себе позволить этого. ***Но зато моими документами пользовались не раз. Илья Аверин много раз путешествовал и в Коимбру, и в Омск. Да, а сам Илья в этот момент путешествовал по маршруту: квартира-учеба-кровать. " Даже моё имя звучало словно шутка. «Илья!», кричал ты мне откуда-то из комнат, а про себя твердил только Кузя, да Кузя " Кузьма. Отдельная тема. Для реабилитации раненого детства. Но Илья не жалуется и не обижается " я не злюсь на Кузьму, который твою любовь заслужил " Тогда - да. Он действительно не злился. Ой, нечаянно Кузеньку засосало в Пустошь!! Хах, и никто не посмеет ничего сказать. Даже сама императрица, все академии вместе взятые. Это будет его фамильяр и возникнут вопросы если кто то будет ему что то говорить. Где там книжка Сергея которую он украл, за ненадобностью хозяину? "Как надобно черта воспитывать.. " *** 1976 год. 9 мая. Воскресенье. Утро. Раздался звонок. Парень продрал глаза поднял трубку и мерзко даже для себя протянул: Алё-у? Из телефона послышалось: - Илья? Илья, это Кузя. Хозяин велел напомнить про обед в поместье. За тобой заехать? Ты сейчас где? И вам доброе утро. Спасибо за начало дня. Панибратство раздражало. - Здравствуй, Кузьма. К сожалению, я не смогу присутствовать на праздничном ужине. У меня много работы. Прошу передать отцу мои искренние сожаления. Я навещу его в течении следующих двух недель. Отключаюсь. * * * * * Гермес ехал в поместье в раздумьях. Вот вроде он успешный глава Петербургского Управления, сильнейший и уважаемый колдун и див у него под стать, будущий фамильяр. А вот его сын, Илья - чародей. Закончил обязательную службу в больнице и.. поступил на художника. Гермес и то узнал об учёбе сына когда к нему в управление попало дело одной из преподавательниц. Он прекрасно помнил как после раскрытия дела сидел в собственной столовой, и слушал какой его сын талантливый мальчик и что он далеко пойдёт. А после вызвал сына на ковёр поговорить. Нет, просто встретил его у съёмной квартиры и попросил уделить время. Разговор вышел не из приятных. Сын упирался, говоря: " Я не хотел отвлекать тебя от работы " и тому подобное. Тогда разговор окончился тем, что Илья, в лучших традициях художников сначала чуть не выпал из окна, потом вылетел из своей съёмной квартиры и больше Гермес его не видел. На звонки же младший Аверин отвечал, но говорить с отцом отказывался. Приходилось говорить с сыном через Кузю. Но это общение.. Кузя искренне не понимал почему Илья так поступает. Да и честно говоря, Гермес тоже не понимал. А граф Аверин загадки не любил, а потому решил посоветоваться у Василя. Василь на брата смотрел как будто тот своего сына убил. Оказалось, Илья после того инцидента пешком под проливным дождём дошёл до поместья, обнял Мишу и слёг с воспалением лёгких. Прямо тут в поместье и лечили. Илья, как только спала температура 104° по Фаренгейту порывался было ехать в город на учёбу, но тут был против уже Анонимус. И тогда они договорились что младший Аверин лечится в поместье и берёт академический отпуск, а семья скрывает его присутствие от Гермеса. Аверин чувствовал себя не то что бесчувственным чурбаном, а просто омерзительным человеком. Вот станет Кузя фамильяром, Илья его к семье сплавит и скажет что так и было. *** Илья размашисто шёл с горящими глазами по набережной и курил. В руках была картина 1×1,2м. Заказчик получит шедевр, а сам Илья пойдёт спускать гонорар на сигареты и ничтожно малое количество еды. За лето Илья скинул килограмм 10 и был сам на себя не похож. Раз в неделю он периодически подходил к зеркалу и уже ничего не хотел. Нева бушевала. Конец сентября не щадит ни одного петербуржца. Илья даже думал: вот в такую погоду родился «Медный всадник». До ресторана, в котором была назначена встреча с заказчиком было рукой подать, но до оговореного времени было еще пол часа. Илья прислонил картину к гранитным ограждениям и встал рядом, укрывая стареньким, заношенным пальто, холст от стихии. Ну, ладно, не «Медный всадник», «Шинель». Но увы, даже друзей и нормальной работы у него не было, а они были у Акакия Акакьевича. Холод и капли стали пробирать до тканей, а потом и до костей. Но Илья стоял. Не из упорства, просто холод прошёл настолько глубоко, что перестал чувствоваться. Только и так ледяные подушечки пальцев стало сильнее ломить - холод не делся никуда. И вот, в один момент на его плечи набрасывается еще одно пальто - доброцкое, чёрное. Илья сразу понимает - Владимир, и даже не поворачивается. – Если хотите заработать пневмонию как в тот раз, вам надо стоять еще совсем немного. Надеюсь, вы не собрались топиться? Ох, Владимир, если бы я мог. Тяжело тонуть, умея плавать и дышать. – От вас несёт сигаретами. У вас встреча с заказчиком картины в этом ресторане? Илья кивает. Голова парня тяжелеет и почему-то появляется тупая ноющая боль. Мигрень? – У Графа Гермеса Аркадьевича будет встреча здесь через 32 минуты. – Спасибо. Илья почти перебивает дива и идёт к ресторану, сбрасывая с плеч чужое пальто. *** Но силой ветров от залива Переграждённая Нева Обратно шла, гневна, бурлива, И затопляла острова, Погода пуще свирепела, Нева вздувалась и ревела, Котлом клокоча и клубясь, И вдруг, как зверь остервенясь, На город кинулась. Владимир быстро подхватывает пальто, а Илья оконевшими пальцами холст. Отойдя на пару десятков метров головная боль у Ильи притупляется и становится ясно - див пытался залезть ему в голову. Но может и не преднамеренно. Такое чувствуют только слабые чародеи, такие как он. Простые люди обладают естественным щитом, а чародеи и колдуны развивают его из своих сил. Ну, ладно, винить Владимира не в чем, он сильный див, его сила может вырываться ( уговорил себя Илья, прекрасно зная о сильнейшем контроле Владимира ) Двери ресторана разъехались. Внутри его ожидала вакханалия официантов и персонала, подгоняемая тучной тёткой-администратором. Эта женщина обратила на Илью внимание сразу же и погнала вон с чистого ковра. Илья ретировался с чёрного ковра, на котором было вообще ничего не видно. Его тут же словил за локоть какой-то мальчик, хотя... нет, это все же див. – Пройдёмте. Вас уже ожидают. Див был жутковатеньким. Особенно когда улыбался, но Илья привык еще в детстве. Див за локоть потянул Аверина к лестнице скрытой за партьерой. Лестница за портьерой вела не на второй этаж, а вниз, в полумрак подвальных помещений. Див вёл его по узкой, слабо освещённой факелами(!) лестнице. Каменные ступени, в отличие от блестящего паркета главного зала, были старыми, местами стёртыми. Воздух пах пылью, стариной и едва уловимым озоном — следом магии, которую, видимо использовали, чтобы скрыть этот проход от лишних глаз. Илья молчал. Попытка телепатического вторжения, пусть и случайная, оставила неприятный осадок — ощущение голого нерва, к которому лишь прикоснулись. Он чувствовал себя лабораторной крысой, которую ведут на эксперимент. Вместо ожидаемых складов с провизией, Илья оказался в длинном, слабо освещённом коридоре с глухими дверями. Воздух пах старым камнем, дорогими сигарами и едва уловимым озоном — следом магии. — Куда вы меня ведёте? — голос Ильи прозвучал хрипло и тише, чем он хотел. Он попытался вырвать локоть, но пальцы дива сомкнулись чуть сильнее, не причиняя боли, но и не оставляя возможности для сопротивления. Грудь сдавило. — Хозяин предпочитает уединение, — безразлично ответил див, останавливаясь у одной из дверей. — Он ждёт внутри. Дверь отворилась беззвучно. Комната оказалась не кабинетом, а просторным будуаром с низкими диванами, тяжёлыми шторами и одной-единственной картиной в золочёной раме на стене на которой был какой то арктический пейзаж. В комнате никого нет. На кофейной столике, что стоит около диванов, лежит пухленький конверт - и записка. Илья с здоровой долей скептицизма подходит и поднимает записку до уровня глаз. Текст остаётся почти не читаемым из-за полумрака, но слабый огонь в камине позволяет разобрать: «Работа принята. Ожидайте нового заказа. Канал связи остаётся прежним». Илья хмыкает: как будто он не художник, а киллер. И принёс не картину, а голову. Илья суёт конверт во внутренний карман старого пальто. Деньги. Просто деньги. Его не интересует личность заказчика, ни причина этому странному спектаклю с потайной лестницей и дивом-проводником. Он обернулся. Див исчез, дверь была прикрыта. Комната, внезапно, стала казаться ловушкой. Тихая, душная, с одним выходом и ощущением золотой клетки. Странное чувство. Его роль — пассивно ждать заказа? Черт бы побрал этих... покупателей. Илья резко толкнул дверь и вышел в коридор. Тот был пуст. Ни каких живых существ, ни намёка на то, куда идти. Пришлось двигаться наугад, по памяти, в сторону лестницы. Каждый шаг отдавался эхом в каменной тишине. Он ждал, что из-за одной из глухих дверей появится… кто? Выбравшись на тот самый чёрный ковер у входа, он почувствовал себя идиотом. Его провели, как котёнка, бросили кошелёк 'с рыбой' и отпустили. Унизительно, но деньги не пахнут. Илья выходит на набережную. Дождь почти прекратился. Он закуривает, зажигая сигарету дрожащими от нервного напряжения руками. Первая мысль — бросить эти деньги в Неву, послать к чёрту этого анонимного заказчика. Но потом он вспоминает свой мотель, пустой холодильник, цену на краски. Он не Акакий Акакиевич, у него нет хоть и скучной, но работы. У него есть только его талант и его тупая гордость. Он глубже затягивается. Он оставит эти деньги. Пока платят — он рисует. Да пусть какой-нибудь барон заказывает голых девиц с натуры - плевать. Он берёт деньги. Он молча возвращается в мотель, покупает еды, красок. Он пытается убедить себя, что всё под контролем. *** Всё было абсолютно, тотально, с самого начала и до конца — ни разу не под контролем! Маг, купивший у Ильи ту злополучную картину, оказался не просто «нечист» — он был настоящей миной замедленного действия, и через два дня его скрутили колдуны-силовики. А потом случилось то, из-за чего Илья сейчас сидел, вернее, почти лежал, чуть живой, пока какая-то садистка в белом халате выкачивала из него кровь. Цепочка была простой и идиотской: через три дня после продажи сам Граф Аверин-старший слег с симптомами, которые даже опытные целители с первого раза не опознали. Оказалось — темно-колдунская фигня редчайшего пошиба. В квартире недоучки-колдуна нашли подробные записи, и всё всплыло: след, оставленный потомком древнего рода, плюс генетический материал, равняются мучительной смерти через неделю по османскому ритуалу времен Екатерины Второй. Петербург тут же поставили на уши, но тихо, секретно, чтобы паники не навести. И вот финал этой комедии: Илью, в одной лишь пижаме, в пять утра буквально заталкивают в чёрный внедорожник трое «отстаньте-вы-от-меня» дивов в строгих костюмах. Везут в какую-то закрытую клинику почти под конвоем и сдают под белые, но отнюдь не ангельские, рученьки местных медсестер. Те, вампирши, не иначе, с профессиональным, холодным безразличием уже через минуту выкачали из него столько крови, что на сгибах обеих рук распустились сине-багровые гематомы размером с блюдце из сервиза Анонимуса. Его, бессильного, переложили на каталку-кушетку и повезли по белым коридорам, мерцающим люминесцентным светом. Илья огляделся, когда кушетка остановилась. Ого... Ого! Комната напоминала карантинный бокс или зоопарк для необычных существ. И главный аттракцион — дивы. В клетках! За мощными серебрянными прутьями, испещренными рунами, сидели двое. Сам Владимир, и, кто бы мог подумать, Кузьма! Голос у Ильи сел от слабости, но язвительности не потерял. —Я надеюсь, вас не из-за меня заперли? Иначе от меня останется скоро горстка пепла, и вам достанется лишь честь быть свидетелями моего скромного аутодафе. Ему не ответили. Оба дива сидели, неестественно выгнув спины, и судорожно, с присвистом втягивали воздух, будто ловили запах, невыносимый для них. Да, дивы чувствуют. Дивы тоже имеют права! Ага, конечно. Права, в точнее право чувствовать добычу. «Отец, — мысленно обратился Илья, — ты не видишь этого? Твой ненаглядный «сынок» сейчас вырвется и сожрёт... тебя?» Хах... Горькая, короткая усмешка вырвалась наружу. И тут его осенило. Его специально привезли сюда, в эту предоперационную. В надежде, что разъярённые дивы остановятся на его пожирании? Умно. Гениально, чёрт побери. Жаль, руки не сгибаются — он бы обязательно похлопал. Но совершенно бессмысленно. Дивы облики то меняют быстрее, чем подумать успеешь, а тут... Оставалось только наблюдать, как клетки вот-вот перестанут быть помехой. *** Тихий, ледяной шелест листьев, сорвавшихся с ветки старого вяза, был похож на шёпот самой осени. Он напомнил, что стоило уже прикупить себе новое пальто — тяжелое, шерстяное, в котором не страшны были бы ветра, гуляющие по полям за оградой кладбища. Воздух был влажным и густым, пах прелой листвой, сырой землей и медным привкусом уходящего дня. Илья стоял, склонившись над свежей могилой, его поза была неестественно застывшей, будто высеченной из мрамора. За его спиной, отступив на положенные три шага, находился Кузьма. Потухший взгляд дива контрастировал с новой, неведомой силой, что пульсировала в его жилах — тяжёлой и сладкой, как мёд, доступной исключительно фамильярам. Он сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как под кожей шевелятся чужие воспоминания. — Хозяин, — тихо, почти беззвучно, позвал Аверина див, его голос был похож на скрип старого дерева. Но тот лишь усмехнулся, и усмешка эта сорвалась в бездонный колодец осеннего воздуха. — Умер твой хозяин, Кузя. — Илья медленно вздохнул, и его дыхание превратилось в облачко пара, будто душа на миг вырвалась наружу. — Умер твой отец. — Ваш отец. — Поправил было див, но сразу же столкнулся с едкой, отточенной усмешкой, в которой, тем не менее, пряталась искренняя, выстраданная грусть. Она резанула больнее, чем прямой упрёк. — Ошибаешься, Кузя. — Едва слышно проговорил граф Аверин, и слова его, казалось, впитала в себя холодная гранитная плита. Он так и не обернулся, резко развернувшись на каблуке и двинувшись к выходу, оставляя за спиной и могилу, и своего фамильяра. Кузьма неловко потоптался на месте, чувствуя, как новая сила в его жилах стучит в висках, требуя выхода, действия, но не находя его. Он бросил последний взгляд на холм свежей глины, на простой дубовый крест — никаких гербов, никаких пышных эпитетов, только имя: Гермес Аркадьевич Аверин. Это самое обычное кладбище, затерянное среди полей, приглянулось старику ещё на последних годах жизни гораздо больше, чем сырой, несмотря на то, что новый, пропахший прахом предков семейный склеп. «Здесь дышится легче, Кузя», — вспомнилось Кузьме, и этот обрывок чужой памяти заставил его вздрогнуть. Сжавшись, он пошёл следом за удаляющейся спиной Ильи, растворяясь в сгущающихся сумерках.