Тетрадь первая

Свое детство я провел в одном из многочисленных рыбацких городков или, правильней было бы сказать, поселков у самого берега. К западу от гряды однотипных городков высились горы, серые и неприступные. На востоке же море шумело прибойными волнами, спотыкаясь о шершавый песок. Тонкая лента побережья вилась между скалами и бескрайней гладью воды. Я любил выходить на пляж рано утром и смотреть, как из водной глади рождается новый день, а по вечерам — как солнце, порядком уставшее, стекало расплавленным золотом куда-то за горы. Но с самого момента, как я себя помнил, в груди поселилось то странное тягучее чувство того, что я был заперт — зажат между молотом и наковальней, словно наш поселок — между морем и скалами. Ко всему стоит добавить, что поселок переживал упадок — молодые люди пользовались любой возможностью уехать в город, и в конце концов, когда настала моя очередь покинуть родительский дом, родные места напоминали призрачную деревню. Сам городок, правда, был небольшим. Его сердцем была площадь, вымощенная камнем. Неподалеку от площади располагалась церквушка. Прихожане заботливо покрасили ее, однако на солнце краска выгорела и облупилась, кое-где обнажая кирпич. Помимо этого, в поселке промеж домов притаились несколько магазинов с самым необходимым и ресторанчик, где всегда подавали свежую рыбу. Поселковое же кладбище располагалось неподалеку от местной школы — двухэтажного здания, огороженного невысоким побеленым забором. В этом факте была одновременно и некая злая ирония, и простор для фантазии местных детей, что постоянно рассказывали друг другу многочисленные легенды о нечисти, обитающей прямо через дорогу. Стоит заметить, что тревога и беспокойство одолевали меня всякий раз с наступлением темноты, особенно когда мне доводилось услышать очередную подобную историю от старших товарищей. Наш старый дом, казалось, оживал, стоило спрятаться солнцу. Сами по себе, будто под чьей-то тяжелой поступью, скрипели половицы. Ветки стучали и скреблись в окна, словно когтистые лапы. Зеркало то и дело смутно поблёскивало в тусклом, почти призрачном свете ночника. Часто я засыпал с ужасом, плотно зажмурив глаза и накрывшись с головой одеялом, пока старая статуэтка в виде кота не спускала с меня своих глаз-камешков, ощерившись и с ухмылкой поглядывая на меня, такого слабого и беспомощного, с самой вершины серванта. Однако, чем старше я становился, тем значительнее ощущалось то самое отчуждение от мира, что заставило меня в поздние годы бродить призраком по миру, так и не найдя себе угла, который я с уверенностью мог бы назвать “своим”. И со временем я перестал испытывать тот первобытный страх перед потусторонним и неизведанным, так терзавший меня в детстве. На смену ужасу пришло глубинное понимание и, даже в некотором роде, отождествление себя с фантазмами, порождёнными ошибкой разума. Я сам то и дело невольно чувствовал себя привидением среди людей; бесплотным призраком, тянущим руки в надежде коснуться чего-то настоящего — и не способным взаправду почувствовать это. Возвращаясь к ранним годам, стоит, думаю, отметить весьма необычную чувствительность, свойственную мне тогда. Будь-то громкие звуки или чересчур яркие впечатления — любое, даже самое незначительное “слишком” могло довести меня до слез. К примеру, как-то раз на площади нашего поселка расположилась летняя ярмарка. Кругом царило необычайное оживление: люди со всей округи съезжались, чтобы посмотреть выступления, взглянуть на различные редкости, выставленные на продажу, и покататься на каруселях. Вокруг было многолюдно и шумно, играла громкая музыка. Закрыв уши ладонями, я попросил у родителей вернуться домой, стоило нам только прийти на ярмарку. Но я взрослел и, стоило мне стать юношей, как что-то в моем разуме сменилось на абсолютно противоположное: огни ночных городов все больше очаровывали, и я нередко прятался от самого себя, забывшись в их бескрайнем потоке. К слову о той самой чрезмерной чувствительности, что так или иначе омрачала мое детство: острое восприятие любой несправедливости делало меня слишком уязвимым даже для того, чтобы радоваться, как и положено ребенку. Сколько раз я играл со сломанными игрушками, что отбросили бы другие дети; сколько часов провел я, запершись в своей комнате и надеясь починить очередную машинку или фигурку… Казалось, игрушки стали для меня важнее сверстников; во всяком случае, понимал я придуманных персонажей куда лучше, чем других людей. Я часто жалел раненых птиц и зверей, слезно умоляя родителей позволить мне забрать их домой, а в зоопарке нередко глядел сквозь прутья клеток на животных, искренне надеясь, что они счастливы, пусть и живут в неволе. Однако один эпизод навсегда врезался мне в память. Об этом событии стоит рассказать хотя бы потому, что оно стало одним из тех происшествий, которые надолго остаются в голове в виде ярких образов. Воспоминания эти, со стороны, казалось бы, незначительные, становятся якорями, что отмечают важные этапы жизни. Одним из таких воспоминаний стало для меня следующее. Случилось это зимой, когда мне едва исполнилось десять. В один из выходных дней мы с семьей решили пойти в цирк. Я нетерпеливо бежал по свежему скрипучему снегу, то и дело обгоняя родителей: так не терпелось мне поглядеть на акробатов и клоунов. Гвоздем программы же обещал стать номер с тигром, где хищник прыгает сквозь обруч, охваченный пламенем. Подходя к цирку, я увидел грязно-белый шатер, расшитый яркими синими звездами. У входа продавали игрушки и сладости, а рядом с кассами уже выстроилась длинная очередь. Купив билеты, мы заняли лучшие места, и я, расположившись поудобнее на деревянной скамье, приготовился смотреть представление. Первым на арене показался иллюзионист. Я с замиранием сердца следил за его фокусами, что тогда мне, десятилетнему мальчишке, показались самой настоящей магией. Затем я смеялся над проделками клоуна, удивлялся мастерству жонглёров и то и дело закрывал глаза от страха, наблюдая за акробатами, летавшими под самым куполом цирка. Вскоре наступило время самого интересного номера. Дрессировщик вывел на арену тигра. Щелчок кнута — и хищник послушно вскочил на тумбу. Обруч полыхал огнем. Ещё щелчок — але-оп! — и зверь, безропотно повинуясь укротителю, прыгнул сквозь горящее кольцо. От грома аплодисментов захотелось закрыть уши. Я вновь взглянул на тигра, и внутри все похолодело. Гордый хищник окинул взглядом зрительный зал и, понурый, последовал за дрессировщиком. В этом взгляде — взгляде дикого зверя — не было ни гнева, ни упрямства, ни тоски. Лишь пустота и немое повиновение человеку читалось в его глазах. Уходя домой, я не мог думать больше ни о чем, кроме как о тигре. Хищник, навсегда обреченный повиноваться на потеху публике, никак не шел у меня из головы. В тот же вечер я долго не мог уснуть — тусклый ночник на прикроватной тумбочке напоминал огненное кольцо, а тени тигров прыгали по стенам в отблесках света. К слову сказать, подобные фантазмы были постоянным спутником моего детства. Тени словно следовали за мной по шагам, куда б я ни шел. Очертания людей и зверей, сумрачные духи — мир был полон тайн и загадок, что вечно рисовало мое воображение. С того момента, как я себя помнил, выдуманное интересовало меня куда больше, чем реальное. Я проводил часы в библиотеке, трепетно перелистывая страницы и все больше погружаясь в вымышленные миры — погружаясь настолько, что забывал о том мире, где на самом деле жил. Один этот факт, думаю, и выстроил неприступную стену между мной и сверстниками. И лишь одному человеку удалось ее разрушить. Мое с ним знакомство произошло, пожалуй, весьма необычным образом. Случилось это в один из ничем не примечательных майских дней. Учебный год близился к концу, а на дворе стояла такая теплая погода, что хотелось думать о чем угодно, кроме школы. Я сидел на скамейке под тенью раскидистого дуба в школьном дворе во время перемены, когда ко мне подошёл мальчишка немного старше. Столь резкое появление незнакомца заставило меня оторвать взгляд от книги и осмотреть пришельца с ног до головы. Незнакомец был худощав и смугл. Из-под черных как смоль нестриженных волос проглядывали острые кончики ушей. Он, прищурившись, уставился на книгу, что я держал в руках, и неожиданно поинтересовался: — Привет. Можно спросить, а это какой том? Я немало удивился, поглядел на книгу и вновь перевел взгляд на незнакомца. Внешне мальчишка вовсе не создавал впечатление ярого любителя литературы. — Привет, — нерешительно произнес я. — Это том восьмой, предпоследний. — Неужели?! — глаза незнакомца загорелись. — Где ты это достал? Я за два года так и не смог найти его ни в одной библиотеке. — Недаром восьмой том считается редким, — усмехнулся я и тут же добавил: — У меня есть вся серия. — Ничего себе! — мальчишка явно был впечатлён. — У тебя дома огромная коллекция, видимо. Кстати, а как тебя зовут? Ни разу не доводилось тебя здесь видеть. — Рен. А тебя? — Куро. Приятно было познакомиться, — он улыбнулся и протянул мне руку. Звонок прервал наше знакомство и я, торопливо накинув на плечи рюкзак, побежал в сторону класса. В тот же день после уроков мне довелось вновь его увидеть. Он стоял около побеленного школьного забора у самых ворот. Рубашка его была расстёгнута почти до середины, а измятый форменный галстук торчал из портфеля. — Привет, — поздоровался он со мной. — Здравствуй, Куро, — ответил я с показной небрежностью, однако на самом деле в душе я чувствовал что-то совершенно необычное. К этому моменту стоит упомянуть, что с самого раннего детства я чувствовал некую отстранённость от других людей. Иногда это отчуждение ощущалось настолько сильно, что казалось, будто между нами глухая стена. Я прекрасно понимал смысл слов, сказанных другими, однако всякий раз, пытаясь присоединиться к беседе — будь-то обсуждение злого учителя, городские байки о привидениях или любая другая тема разговора, что была столь горячо любима мальчишками в моей школе — находил себя нисколько не заинтересованным в предмете беседы. Однако при знакомстве с Куро я почувствовал нечто совершенно новое: словно он был именно тем человеком, кого я мог понять хотя бы отчасти. Так или иначе, в тот момент он стоял прямо передо мной. — Рен, — начал было он. — Ты тоже любишь литературу? — Ага, — ответил я, всё ещё в упор разглядывая мальчишку. — Слушай, а давай дружить? — Куро помедлил и дополнил. — А то из местных ребят читать никто особо не любит, мне о книгах и поговорить не с кем. Я все еще находился в недоумении. Внешность паренька совершенно не выдавала в нем заядлого посетителя библиотек. — Ну чего ты на меня смотришь так? Ты-то уж ведь не скажешь, что читать книжки… Странно… Для такого, как я? Не найдя, что ему ответить, я тогда просто промолчал. С этого неловкого разговора и началась моя дружба с Куро. Очень скоро я понял, что между нами намного больше общего, чем казалось на первый взгляд. Куро был увлечен книгами почти так же, как и я. И стоило мне узнать его получше, как стало очевидно — он обладает живым умом и незаурядной способностью придумывать истории. Мы часто рассматривали вместе журналы, где в конце обязательно помещали объявления о предстоящих событиях в столице. И будь то киноафиши или реклама спектаклей, мой друг всегда выдумывал свой сюжет по одному лишь названию и картинке. Куро любил фильмы и даже собирал вырезки афиш из журналов, однако в столицу почти не ездил — билет на автобус стоил дорого, а в его семье денег не водилось. Моего друга воспитывала его тетушка — сестра по матери. Отца я никогда не видел, да и сам Куро никогда ничего о нем не рассказывал. Мать же была местной сумасшедшей, и я нередко видел, как она слоняется по поселку, постоянно бормоча что-то себе под нос и не поднимая взгляда глубоко посаженных глаз. В детстве я думал, что Куро нисколько не обеспокоен таким положением дел — ведь он никогда об этом не говорил. Однако сейчас мне все больше становится очевидно: он — не только талантливый рассказчик, но и человек, умело скрывающий свои настоящие чувства. Доказательством этому может служить не только то, что Куро столь умело обходил тему своей семьи, а и случай, произошедший на самой заре нашей юности. Случай этот я до сих пор считаю первым предзнаменованием дальнейших событий моей жизни. Это произошло, как сейчас помню, где-то в начале июня. Да, верно, июня, ведь пусть на улице стояла жара, солнце еще не успело опалить травы и цветы, и оттого наш поселок утопал в зелени. Не зная, чем еще себя занять, мы бродили по улице, обсуждая выход новой книги. — Слушай, а давай пойдем на пляж, — предложил Куро. Я согласился, и мы зашагали в сторону моря. Скоро двухэтажные домики с аккуратными черепичными крышами сменились рыбацкими хижинами. Мы очутились на окраине поселка. Неподалеку блестела и переливалась под лучами полуденного солнца прохладная водная гладь. Я побежал вперёд, не заметив того, что мой друг отстал. Обернувшись, увидел — любопытный Куро услышал собачий лай и решил заглянуть в широкую щель меж досками одного из покосившихся гнилых заборов. — Ну чего ты там застыл? — Тут… — Куро заикался. — Тут, это… Того… Я никогда не видел его — мальчишку, что, казалось, не может испытывать страха в принципе — таким напуганным. Однако сейчас Куро дрожал и был бледен, будто привидение. Не скрывая своего удивления, я подбежал к нему, тоже взглянул в щель и обомлел. На старой абрикосе в петле висел мертвец. Дерево странно скрипело, его тяжелые, грузные ветки едва заметно покачивались на ветру. Опрокинутый садовый ящик под ногами висельника сдержанно рассказывал о трагедии, что произошла здесь. Я отошёл от забора, пытаясь сдержать тошноту. Внутри все дрожало, а ноги сделались ватными. Куро посмотрел на меня пустым взглядом. — Давай никому никогда не скажем об этом. Словно мы ничего не видели. Я кивнул. Мы молча переглянулись. Купаться больше не хотелось. Я попрощался с другом и торопливо зашагал в другую сторону. В тот день я пришел домой и, не говоря ни слова, направился в свою комнату. Произошедшее казалось каким-то очень странным сном. На этом моменте можно было бы сказать о “картине, что все еще стояла перед глазами”, однако это попросту не было б правдой. Более того, в тот вечер я не смог бы даже приблизительно описать, что именно видел. Лишь какая-то непонятная внутренняя дрожь поселилась в груди вместе со страхом того, что о случившемся узнают мои родители. До сих пор я не смог дать ответ на вопрос, отчего так боялся этого. Будь это неясный страх перед их реакцией или нежелание напугать, меня не покидало чувство, что я увидел что-то неправильное; и часть этого неправильного будто бы перешла на меня самого, оставив свой след. Вечером я отказался от ужина, сославшись на то, что не голоден. Но на самом деле я и смотреть не мог на еду — тошнота всякий раз подкатывала к горлу, стоило мне взглянуть в тарелку. На следующий день Куро как ни в чем не бывало постучался в дверь моего дома и снова предложил выйти на прогулку. Я немало удивился, увидев его привычно веселым и полным жажды приключений, тогда как мне в каждой тени мерещилось страшное. В юношестве мы никогда не говорили о том, что произошло, и, казалось, на Куро это не оставило никакого отпечатка. Лишь спустя годы, обсуждая наши воспоминания, Куро сказал, насколько повлиял на него этот случай. Другим эпизодом, что сильно отразился на нас, стал мой переезд в столицу. Думаю, об этом стоит рассказать подробнее. Мне исполнилось четырнадцать, и родители всерьез задумались о моем дальнейшем образовании. К этому моменту стоит упомянуть, что с самого раннего детства я занимался музыкой. В роли педагога неизменно выступала мамина знакомая, жившая неподалеку. Я любил играть на фортепиано и даже демонстрировал некоторые успехи. Именно поэтому следующим моим учебным заведением должен был стать престижный музыкальный колледж в столице. А Куро… Куро оставался в поселке. У его семьи не было достаточно денег на подобный переезд. Пусть я довольно давно мечтал о такой возможности, призрачное, глухое чувство вины сопровождало каждый мой дальнейший шаг; сопровождало та к настойчиво, словно я и вправду мог повлиять на то, что мой друг вновь окажется рядом.