Часть 1

      На свадьбе Вилдзе сияет — в белом кружеве и жемчуге, с улыбкой на разрумянившемся лице и блестящими глазами, взгляда от мрачного Хортима не отводящая, толком не слушающая мать и на все вопросы отвечающая одно:       «Я люблю его! Что может быть важнее?»       «Пойми, милая, любовь — не всё, что нужно для счастья. Оно принимает разные формы и приходят к нему разными путями. Посмотри на меня: я плакала, когда меня выдавали за твоего отца, и потом так и не смогла полюбить, но я счастлива и благодарна ему за это. Подумай над моими словами»       Спустя полгода староярские князь и княгиня приезжают в поднимающийся над пепелищем Гурат-град. Вилдзе встречает родителей слишком громкая, наигранно-весёлая, в непривычном для неё платье с высоким воротом, суетится, всё гладит растущий живот с их первенцем — вëльха сказала, что родится мальчик, — и, когда уходят её отец и муж, сильнее напрягается под взглядом матери, приказавшей девкам оставить их наедине. Она велит рассказывать, и Вилдзе делится тем, как восхищающе-величественно возрождается Гурат-град, как Хортим исполняет всё, что только попросит юная жена, и как он занят постоянно, с ней толком не видясь.       Княгиня Герде кивает, будто верит, а потом одергивает резко воротник богатого платья — на шее дочери багровеет затягивающийся порез.       Вилдзе закрывает его рукой испуганно, оглядывается по сторонам, проверяя, заметил ли кто ещё, ненароком заблудший, и говорит тихо и судорожно:       «Это я сама виновата! Испугалась грозы, проникла в его покои ночью и легла рядом, а у него сон чуткий, он спросонья не сразу разобрал, кто я, и прижал к кровати, к шее лезвие приставив. Ты бы видела, как он потом извинялся! Мама, мамочка, он ведь тоже любит меня!»       Герде ярится, но Вилдзе на колени падает и просит не вмешиваться, плачет и умоляет, ведь то другое, то — уже её семья, так пусть мать позволит делать всё так, как сама Вилдзе хочет.       В конце концов она любит мужа, что ещё нужно?       На плечах у неё — темнеющие следы от хортимовых пальцев, сжимающих слишком сильно, желто-зеленоватые узоры сходящих синяков; Хортим не бьёт её, и не подумал бы, просто руки у него сильные, привыкшие к мёртвой хватке, и иногда он забывается, не сразу осознаёт, что перед ним не воин и не вëльха, а всего-то изнеженная жена, и что война позади, а Вилдзе — вот она, рядом, терпеливая и всё понимающая.       В конце концов, некоторые события не могу пройти бесследно.       Он остаётся отстранён, обществу её предпочитает княжеские дела и всё время проводит с зодчими, по памяти восстанавливая не город будто, а родича из Горбовичей, и беременность, первая и оттого волнительно-пугающая, пролетает почти без него. А как она мучается в родах? Вилдзе не была к такому готова, но забывается сразу, как прикладывает Кифу к груди — а Хортим впервые за всё время их брака улыбается искренне и даже целует её, разомлевшую.       Вилдзе гонит прочь горечь от осознания, что ей он никогда не улыбался так, как в день рождения сына.       Хортим забирает Кифу, отрывая от шалостей и беготни, и всюду водит с собой. Вилдзе не помнит, когда в последний раз слышала заливистый смех сына.       Касания Хортима становятся ей неприятны — это раньше Вилдзе выбирала обманываться и его холодность принимала за неопытность: она же у него первая, где ему было научиться трепещущей ласке? Да и устаёт он, с зари не спящий, она всё понимает и сама его целует неумело-порывисто, неуклюже-страстно, пусть и навещает он её покои изредка, уходящий сразу после и не остающийся до утра, главное, что не забывает и днём потом, встречая в палатах, растягивает губы в улыбке. Только после рождения Кифы она наконец учится отличать искренность Хортима от игры и уже не может смотреть на него так, как раньше.       Касания Хортима она теперь терпит.       От того, что творится в княжестве, её ограждают — лёгкой настойчивостью, мягким убеждениеи, не дают знать всего, но даже так, когда в её присутствии мужчины из окружения мужа замолкают, а девки перестают шептаться, стоит ей появиться — даже так до её ушей долетают слухи о его деяниях. Вилдзе боится вспоминать и снова обращается к самообману.       Шестой весной сына она узнаёт, что снова беременна. В этот раз нет пророчества вëльхи, но Вилдзе кажется, что под сердцем её девочка. Она хочет назвать дочь Харзе — треском свечей и материных историй, отголоском предков, Хар-зе, щекоткой на языке и переливами смеха в ушах, и представляет их с Хортимом дочь живо, будто наяву, медово-ласковую, с рыжиной в волосах и глазами гагатово-чёрными, нежную и гордую — Вилдзе выводит узоры на округлившемся животе и улыбается мягко собственным мыслям. Когда она родила старшего, Кифу, даже не думала спорить и имени заранее не придумывала: он родился наследником, Хортим будет проводить с ним много времени, воспитывая из него будущего князя, это честно, что ему и нарекать их первенца, а Вилдзе будет рядом, горячим чаем в болезнь, объятием при горечи, улыбкой при тоске, любовью — всегда и неизменно. Жаль только, что видит Кифу она редко, не по годам серьёзного и вечно занятого отцовскими поручениями.       Вторые роды проходят тяжелее предыдущих, но Харзе, её чудесная дочь, громкая и маленькая, родившаяся на неделю раньше срока, криком своим прогоняет всю боль и воспоминания о ней. Вилдзе прижимает её к груди, касается губами и плачет от того, что всё позади и Харзе наконец с ней.       Приходит Хортим, сдержанно благодарит за рождение дочери и велит её забрать, отдать кормилице, чтобы не мешать Вилдзе отдыхать.       И называет Маликой.       Когда Вилдзе, ещё толком не окрепнувшая, облачившаяся в простое платье, с распущенными нечесаными волосами, вырвавшаяся из-под надзора служанок угрозами, приходит к нему, находя в кабинете с приближёнными, и смаргивает злые слезы, Хортим кажется холодно-отстраненным — но Вилдзе видит ледяной гнев, покрывающий его глаза.       «Её зовут Харзе. Ты знаешь, что я выбрала ей это имя»       «Я назвал её Малика. Привыкай к другому»       Вилдзе замахивается ладонью, но Хортим перехватывает её запястье, не позволяя коснуться обжигающим ударом щеки, и сжимает до синяков — они потом, когда она раненой лисой воет в покоях, расцветают лилово-синим.       «Я твой князь, не забывайся»       Вилдзе не отвечает.       Дети остаются единственным, что ещё поддерживает её умирающую любовь.       Острым лезвием, обрывающим всё, становится сцена, которую Вилдзе видит случайно: Кифа, в редкие свободные минуты повсюду таскающий за собой Малику, стоит перед отцом, говорит что-то, сжимая ладошку сестры, а Хортим, весь — ледяной гнев, от позы до сжатых губ, взмахивает рукой, просто от злости, а дети, её милые дети, вздрагивают. Не сам удар даже, не состоявшийся да и не произошедший бы никогда, а тот испуг, в котором Кифа и Малика отдернулись от Хортима — вот что ужаснуло Вилдзе. Их дети, бесстрашные дети, из-за которых у неё самой биение сердца едва не обрывалось, ни в ком не видевшие угрозы — их дети боятся Хортима.       Муж приходит в покои Вилдзе, находя её мучительно-задумчивой, и она, едва его заметившая, налетает разъяренной соколицей, даром что лиса по рождению, бьёт по груди, лицу, плечам, куда только может достать, и плачет, за слезами различая Хортима лишь смутно; когда-то она им любовалась, сейчас — смотреть без боли не может.       «Я любила тебя всей душой, как только была способна. И перед матерью тебя защищала — знаешь, она была против нашего брака, боялась, что я буду несчастна. Что ты сделаешь меня несчастной. Но я уверяла её: нет, он не причинит мне боли. Нет, он будет любить меня. Нет, у нас всё будет хорошо. Да разве ты любишь? Осталась в тебе эта способность? Наши дети боятся тебя. Разве у нас всё хорошо? Разве ты не делал мне больно? Мне хватило бы ласкового взгляда или жеста, да и Боги с этим: мало в тебе любви, так мне не надо, но детям необходимо чувствовать себя любимыми. Кифе и Ха… Малике хотя бы любовь отдавай!»       Хортим стоит рядом с ней в тишине и уходит, не взглянув. Его долго нет, и Вилдзе не знает, где искать мужа, несколько дней его не видит, пока он не объявляется в её покоях сам. Она сидит на скамье, вышивает дочери узоры на платье, и Хортим опускается перед ней, лбом касаясь её бёдер и обнимая под коленями.       «Я много думал и много вспоминал»       Слова даются ему тяжело.       «Давай начнём сначала?»       Они женаты десять лет, их сыну девять, дочери — три, и позади столько всего, что начинать сначала уже поздно. Вилдзе гладит его по голове аккуратно, распутывая узелки волос.       «Во мне уже не разжечь того, что умерло. Но с детьми у тебя есть шанс, княже»       Порой глаза Хортима всё так же застилает ледяная пелена.       Иногда он снова говорит так, что кровь стынет.       Но всё чаще в стенах Гурат-града раздаётся детский смех.       И Вилдзе почти что счастлива.