Часть 1

*** Мехмед помнит. Помнит эти бредовые, будто при жаре, сны. Он ничуть не изменился — всё та же внешность и повадки, порода — вот только всё вокруг не так. Абсолютно всё не так — на вкус и ощупь чужое и странное. Суета, шум, искусственный свет — почему это всё кажется таким естественным? Он не знает этих людей, он не знает, где находится. Дышать становится тяжело, нужно взбодриться. Ноги уже сами ведут его к клозету: там точно можно умыться. Клозет? Странное слово, дикое — Мехмед пробует его на языке, произнося вслух. Люди. Много людей. Шепчутся, поглядывая — наверное, думают, что он очередной наркот. Наркот? А это он откуда знает? Душно. Мерцание перед глазами. Раздражает. Потные трясущиеся тела — через них он пробирается в спасительную комнату с рядом умывальников. На автомате открывает кран, с размахом плещет ледяной водой в лицо. Полегче. Отпускает. Устало опирается обеими руками о раковину и поднимает взгляд. С той стороны зеркала на него смотрит копия: те же глаза, аккуратные восточные черты, вздёрнутый волевой подбородок. Растрёпанные волосы, местами мокрые и прилипшие ко лбу. Что-то не так. Мехмед зажмуривается и трясёт головой, но когда вновь открывает глаза — отражение всё ещё на него смотрит. Но парень знает, чувствует где-то глубоко: в отражении не он. Копия. Сознание будто начинает в нём гаснуть, зрелищно подёргиваясь и пеленая его в мутную дымку, чтоб утопить разом в темноте. Дайе-хатун говорит, что это шайтан насылает испытания юному шехзаде, дабы он, мужественно преодолевая их, вырос сильным и мудрым правителем, крепким в своей вере — и у Мехмеда нет причин ей не верить. *** Мехмед помнит. Ему не раз говорили — да он и сам на себе испытывал — под веществами сны куда ярче и насыщеннее обычных. Увлекаться, само собой, он не собирался, но все ведь знают: жизнь тусовщика и любителя адреналина закономерно тесно связана с различными стимуляторами, ускорителями, усилителями и прочей дурью. Вопрос лишь в том, где каждый ставит свои рамки допустимого — если таковые ещё имеются в выжженном сознании. Мехмед же никогда не был против дополнительного увеселения, в котором сердце нуждалось всё больше и больше с каждым разом, но не позволял себе перейти черту. Пожить-то всё ещё хотелось: ему всего недавно исполнилось двадцать один. В «Клуб 27» ещё рановато, в «Клуб 17» — слишком поздно. Парень помнит сны, всегда качественно отличающиеся от остальных: Османская империя, дворцы, роскошь и великолепие, мелькающие расшитые наряды, в ворохе которых на него непрерывно смотрят заискивающие взгляды. Фальшивое раболепие и истинные золото с шёлком, султанат, наложницы, интрижки и образ, который он запомнил слишком хорошо. Юная девушка, родственница, с таким приятным голосом и чудесным шлейфом восточных масел. Кажется, её зовут Лале. Просыпаться временами вообще не хотелось, а после пробуждения в голове оставался лишь смутный образ той жизни, которая теперь казалась более естественной и родной Мехмеду. А ещё оставался едва уловимый аромат тех самых масел — или ему показалось? *** Мехмед знает. Знает, что, если завернуть за этой дорожкой чуть влево и пройти сквозь рощицу, можно выйти к покинутым покоям, где никто не будет тревожить. Первое время он, совершенно сбитый с толку, сбегал сюда обдумать осознанный сон и понемногу принять его масштабы. Знает, что слуги сегодня подадут к столу и какую девушку из гарема он сегодня увидит в своих покоях. Он берёт всё, что ему положено, и постепенно входит во вкус. «Пожалуй, — думает он, — не зря говорят, что к хорошему быстро привыкаешь». Знает также и то, что Лале проводит уж слишком много времени с этими ничтожными и неотёсанными пленниками — в груди разливается привычная горечь зависти, обиды и желания иметь полную власть во всём, как и должно султану. Знает Мехмед и о том, что, когда придёт время просыпаться, медленно теряя связь с этим видением, горечь в груди останется. *** Мехмед теряет. Юноша теряет последние силы здесь, пока ещё борясь с сознанием. Теряет всё, отправленный в ссылку — опозоренный и ненужный. Среди яркого мигающего света он, словно смотря резкое слайдшоу, вылавливает испуганный взгляд Лале, смотрящей на него, как на неадеквата. Может, он им и является? Душно, снова душно. Он потерял её в толпе — её или мираж? — и пустился вслед, пытаясь не быть погребённым под нестройными волнами этих качающихся мерзких тел. Сейчас он догонит её, обязательно догонит и расскажет всё: о видениях, о чужом отражении в своих глазах, об Эдирне, даже об Аслане и Владе! Тревожное чувство, что сейчас он потеряет свой последний шанс на спасение, не давало дышать и сильнее сжимало грудную клетку. Лале его выслушает и поймёт. Она всё поймёт и объяснит ему, обязательно — нужно только пройти этот шторм и не сойти с ума. А если всё же нет…? Мехмед теряет. Себя, контроль, границы — всё то, что так старался держать при себе там, во внешнем мире. Или внешний мир — здесь? С каких пор он начал называть что-либо «внешним миром»? Одна ошибка — предпоследняя — и он затаится на время, чтобы позже вернуться и внести своё имя в историю. Небольшая ошибка, но какая недальновидная. И всё же он пересилит себя: там, здесь, где-либо — уже не имеет значения. А затем он использует своё последнее право на ошибку. Крики, шум, красный. Стоны, визги, вопли. Чёрный, красный, чёрный, синий, снова синий. Чавканье, топот. Цокот и вспышки. Как же его раздражает непоследовательность. Непорядок и неподчинение должны пресекаться султаном — Дайе-хатун говорила ему однажды. Это было до кошмаров или после? Было ли это испытанием? Кровь — обязательный атрибут власти. Это уж Мехмед знает наверняка. А эта кровь на его руках? Он её помнит? Или она появилась только сейчас?