Семейный праздник

      Орел поскользнулся на ступеньках и выматерился на пол-улицы.       — Нужна помощь, парень? — спросил почтальон, притормаживая и выглядывая из машины.       Орел отмахнулся и, цепляясь за перила, кое-как встал.       — Ты смотри! — погрозил ему пальцем почтальон и проверил список адресов.       — Есть что-то сюда?       — Не.       — Тогда езжайте уже. Без вас тут… проблем… хватает.       Орел проверил следующую ступеньку на скользкость и закатил глаза: наледь образовывалась чуть ли не каждый час новая, сколько бы ни счищали.       — Много снега у этом году, да?       — Слишком!       Орел ударил ботинком о ступеньку, стряхивая налипший снег.       Вздохнув и грустно улыбнувшись, почтальон помахал из окна:       — Счастливого Рождества и Нового года! — И уехал.       Орел мотнул головой и добрался до верха лестницы. Этой зимой — слишком снежной для Нью-Йорка — их комьюнити превратилось в сугроб. Клумбы сровнялись с землёй, заледенел пруд, дети скатывались по мосту над ним, как с горки. Оставались чистыми только скамейки: на них постоянно кто-то сидел, и дорожки, потому что каждое утро Харон и ещё несколько одарённых руками и силами членов комьюнити, вооружившись лопатами, очищали всё от дверей до лестниц. И сами лестницы заодно. Они их даже посыпали песком и солью. Будто это помогало!       Орел ни в чём не участвовал (больной, хилый, нельзя ему) и ни капли об этом не жалел.       До квартиры он дошёл, ни разу не упав, не поскользнувшись, и даже на ногах скатился по мосту, пока тот был свободен от вечно кричащей толпы соседских детей. Угораздило же жить с кучей мелких! Вот была бы горка всегда свободной, может, Орел не был бы таким вредным. Весело же это — с горок кататься! Он, пока съезжал, даже забыл о прекраснейшей — разумеется, в кавычках — новости, которую нёс аж от метро. Как же ему не терпелось поделиться с Хароном тем, что ещё выкинула сестрица! Ух!       Орел оглушительно хлопнул дверью, возвещая о своём приходе. Но встретила его тишина… Он скинул ботинки и, недоумённо оглядываясь, прошёл внутрь.       Харон сидел на диване над коробкой ёлочных украшений и чесал затылок.       — Ты чёт слишком рад меня видеть! — возмутился Орел. — Где встречи, фанфары?       Харон поднял на него виноватые, как у щенка — щенка сенбернара, не меньше — глаза.       — Я тут просто… Кажется, я их сломал.       Орел упал на диван рядом и заглянул в коробку. Между мишурой и клубками гирлянд валялись сверкающие стеклянные черепки. Орел поднял за ниточку один из них, который раньше был большим красным шаром с серебряными оленями, и хихикнул:       — Ну что, мышка, как ты так хвостиком-то махнула?       Харон неловко улыбнулся.       — Я их сначала уронил…       — А потом?       — Потом уронил на них ещё одну коробку. — Он ткнул в сторону помятой коробки с ёлкой.       — А на неё ты не падал?       — Не, — мотнул головой Харон. — Она такая ещё с прошлого, кажется, года. Или позапрошлого…       — Ну что, друг! — похлопал его по плечу Орел. — Поздравляю! У нас будет до хрена оригинальная ёлка в этом году! Анка нас бы за это убила, но, — он развёл руками, — её здесь нет, так что живём. Кстати! — Он щёлкнул пальцами. — Про Анку. Знаешь, что она мне написала?!       От негодования не слушались руки, блокировка не снималась, и Орел едва не бросил телефон в стену, пытаясь войти в мессенджер и показать Харону сообщения Анки. Орел был уверен, что та сошла с ума с тех пор, как вышла замуж за этого… Как его? За сына какого-то там миллиардера. Орела трясло от одной мысли об этом.       — Ого-о! — протянул Харон, читая сообщение. — Карибские острова? А это… где?       — Да хер знает! — вскричал Орел. — Какая разница вообще?! Она не собирается приезжать к нам, понимаешь?! Даже не поинтересуется, как мы тут вообще!       — Она интересовалась, — неуверенно произнёс Харон, показывая на сообщения немного выше.       Орел зарычал и вырвал у него телефон.       — Она. Не. Приедет. Понимаешь?!       Харон закивал. Его широкое лицо погрустнело, опустились уголки полных губ.       — Это первый, да? — спросил он. — Первый год, когда она не с нами?       — Да, — тихо ответил Орел, откидываясь на диван.       И больше никто ничего не говорил. ***       Таунхаус на пересечении 51-ой Западной улицы и Девятой авеню сверкал водопадами гирлянд на окнах и мириадами огоньков на ёлке. Искусственный камин потрескивал, как настоящий.       — Ты готова? — спросил Филипп, заглядывая в гостиную.       — Что? — Анна оторвалась от экрана телефона. — А, да. Что там было собирать? Купальник, купальник и купальник. Там так жарко, что вряд ли нам придётся носить что-то ещё.       Филипп усмехнулся.       — Может и они не понадобятся.       — Ну, ради приличия надо всё же взять, да? — Анна подвинулась на диване. — Или я зря потратила полчаса жизни на сбор чемодана?       Беззвучно смеясь, Филипп сел рядом, Анна тут же залезла ему под руку и поудобнее устраиваясь на плече.       — Какое у нас ограничение по багажу? Может возьмём с собой ёлку? На Карибах слишком лето для Рождества.       — Можем взять, — задумался Филипп.       И тут звякнул телефон. Анна подорвалась, открыла мессенджер — и кинула мобильник на другой конец дивана, обиженно сворачиваясь калачиком у Филиппа на груди.       — Что случилось? — поинтересовался он, глядя то на неё, то на звенящий сообщениями телефон.       — Мне желают прекрасного Рождества, — отозвалась она, дуя губы. — Знаешь, такого, в котором ты травишься едой в самолёте, а потом он ещё и разбивается.       — Мило, — скривился Филипп. — Это?..       Вопрос он задать не успел: Анна выплюнула «да», выбралась у него из-под руки и заявила, что говорить об этом больше не хочет. Она переползла под ёлку, скрестила ноги и, подперев щёки кулаками, хмуро уставилась на сменяющие цвета лампочки.       Красный, зелёный, синий, жёлтый. Заново: красный, зелёный…       Филипп сел рядом.       — Твой брат взрослый мальчик, — сказал он. — Он должен понимать.       — Орел — взрослый? — усмехнулась Анна. — Ты не знаешь его. Он как подросток в теле мужчины! Если ему что-то не нравится, он будет хлопать дверьми, устраивать голодовки, объявлять бойкот… Ну или желать тебе долгих лет жизни. Понимаешь?       Филипп вздохнул, представляя всё это. Вечный грохот, проклятья по поводу и без. Он поёжился от неприязни и накрыл ладонь Анны своей.       — Братья… сложные.       — У тебя хороший брат.       — Потому что мы не живём вместе.       Анна пожала плечами. Может, если бы они с Орелом разъехались на пару лет раньше, ему было бы проще принять её выбор. Он бы привык к тому, что сестра — не нянька и не будет рядом вечно.       Но они всегда были вместе, как неразлучные близнецы. После переезда в Нью-Йорк сначала жили у её уже бывшего парня, потом у друзей, и вот года три назад осели в Куинсе, снимая уютную квартирку в комьюнити с ещё одним парнем, Хароном. Тот был большой и добродушный, как ручной медведь. Он немного стеснялся по началу, но влился в их компанию быстро, и за считанные месяцы стал лучшим другом и Анне, и Орелу. Она надеялась, что именно Харон поможет Орелу пережить то, что он назвал предательством. Будет хоть кому пожаловаться.       Боже, он же не мог всерьёз думать, что она до конца дней станет жить с ними, наплевав на личную жизнь?! ***       Такси уже ждало у подъезда. Охранники помогали выносить чемоданы, которые оказались слегка больше тех, которые нужны для трех купальников. Укутанные в шарфы и пальто Анна и Филипп стояли на улице. Он нетерпеливо поглядывал на часы.       — Ну и где он? — ворчал Филипп. — Нам пора выезжать. С такими дорогами нельзя ехать быстро. Если мы опоздаем!..       Анна успокаивающе положила руку ему на плечо.       — Мы всё успеем. До вылета больше четырёх часов.       — Да. — Он попытался взять себя в руки. — Если что я позвоню в аэропорт.       И всё равно его взгляд бегал. Филипп смотрел на наручные часы. Смотрел на телефон. Скрещивал руки. Засовывал их в карманы. Ходил туда-сюда. Снова смотрел на телефон.       — Эй! — позвала Анна.       Филипп обернулся с таким видом, будто забыл о её присутствии. Анна подошла к нему и поправила съехавший шарф.       — Мы не опаздываем, — строго повторила она. — Отсюда ехать меньше часа. А твой брат скоро приедет. Ты сам говоришь: по таким дорогам лучше не спешить. Ты ведь не хочешь, чтобы с ним что-то произошло, да?       Филипп выдохнул и нехотя согласился.       — Пока мы действительно не опаздываем. Надеюсь, он скоро будет.       — Вы готовы? — спросил неосторожно водитель и стушевался под уничтожающим взглядом Анны. — Извините. Я подожду.       Он ушёл греться в салон. Анна повернулась к Филиппу, который снова достал телефон, но сказать ничего не успела: жёлтое такси притормозило рядом с чёрным люксовым мерседесом, и из него выскочил, поскользнулся и чуть не упал молодой парень.       Анна облегчённо выдохнула.       — Ну наконец-то! — воскликнул Филипп. — Мы можем опоздать из-за тебя!       — Прости! — крикнул Эдвард и повернулся к водителю: — Пять минут, сэр.       Тот угрюмо кивнул и закурил в окно. А Эдвард поспешил брату.       — Приве-ет! Ужасные пробки! Полчаса торчал в них.       Анна развела руками, видя, как Филипп закипает.       — Ты бы дошёл быстрее!       — По сугробам? Ты серьёзно?! Я бы околел!       — Одеваться нужно теплее.       Эдвард надулся, нахохлился, от чего его тёмно-синее пальто не самого зимнего вида поднялось, как перья у мёрзнущих на карнизах голубей.       — Вот сам и одевайся, — огрызнулся Эдвард, оглядывая брата, тоже одетого не по погоде.       — О боже! Ну как дети малые! — возмутилась Анна. — Вы дольше препираетесь. Фил, где ключи?       — Действительно, Фил, — поддакнул Эдвард, — где ключи? Я вообще-то тоже опоздать могу! И таксисты ждут.       Он кивнул на двух мужчин, топчущихся на размазанном грязном снегу, курящих и что-то обсуждающих. Их разговоры тонули в гуле Нью-Йорка, но почему-то и Филипп, и Эдвард были уверены: говорили они про пассажиров, которые занимают слишком много времени. Но они хотя бы за это платили.       — И куда ты спешишь? — поинтересовался Филипп, доставая из портмоне ключи от квартиры.       Эдвард смущённо улыбнулся, и глаза его засверкали от предвкушения.       — Я еду в парк на каток.       — С каких пор ты катаешься? — удивился Филипп.       — С тех самых! — Эдвард забрал ключи и сунул во внутренний карман пальто.       — Да всё с ним ясно, — засмеялась Анна и с прищуром посмотрела на надувшегося Эдварда. — Если ты собираешься приводить свою подружку к нам, убедись, что вы в гостевой спальне, ладно?       — Что?! Да у меня и в мыслях не было! Почему-то…       — Подружка, Эд? — переспросил Филипп.       — Это что, так странно? Мы с ней учимся вместе!       — Да ничего странного, — пожала плечами Анна и поцеловала Филиппа в щёку. — Я тебя жду.       Увидев, что одна из пассажиров таки села в салон, водитель вернулся в машину и завёл мотор. Филипп взглянул на часы.       — Нам на самом деле пора. Эд, только…       — Спокойно! — перебил его Эдвард. — Я не разнесу квартиру. Мы не будем устраивать вечеринок. После прошлого года это не кажется такой уж хорошей идеей.       Он почесал затылок, а Филипп усмехнулся. В прошлое Рождество они догулялись до того, что электричество не выдержало и символично умерло прямо посреди песни группы ABBA. В темноте кто-то споткнулся и опрокинул ёлку, пытаясь устоять на ногах. До того, как пришла гениальная идея сидеть при свете мобильников и вопить песни под расстроенную гитару, успели разбить несколько бокалов, салатник и бутылку вина. На вине утром поскользнулись (не искать же тряпку посреди рождественской ночи!) и сломали ещё и журнальный столик, а особо удачливый гость уехал с вечеринки прямиком в больницу.       — Надеюсь, — серьёзно заметил Филипп. — Я позвоню перед вылетом.       — Без проблем.       Братья пожали руки и разошлись по такси. Водитель Эдварда дождался, когда коллега отъедет, и тоже медленно и осторожно покатился по заснеженным дорогам, пропуская многочисленных пешеходов. Наверно, Филипп был прав: он быстрее бы дошёл. До Центрального парка отсюда было около получаса пешком, а потом немного до катка… Но Эдвард откинулся на кожаном заднем сиденье, прикрыл глаза и просто ждал, когда жёлтое такси довезёт его к ближайшему входу.       Он нервничал и чувствовал себя неуютно перед встречей со льдом. Катался Эдвард в последний раз лет в девять. И не то чтобы это был удачный опыт…       Перед выходом он сильнее закутался в шарф, натянул перчатки и оставил чаевые. Вцепившись в сумку с новенькими, надетыми всего один раз (в магазине при покупке) коньками, он шёл по утоптанным снежным дорожкам к катку. От фонаря к фонарю тянулись гирлянды, светящиеся слабо-оранжевым светом под медленно темнеющим небом. Деревья и кусты украшали разноцветные шарики. Из колонок звенели рождественские песни, а вокруг — задорные смешки.       Эдвард глазел по сторонам, и проходящие мимо девушки улыбались его растерянному виду. А ему нужна была одна…       Хелена училась на курс младше, и он потратил вечность, чтобы сначала найти её контакты, потом точки соприкосновения и, наконец, пригласить на свидание. Это было уже не первым, не вторым даже — за три месяца он сбился со счёта. Но сегодня Эдвард чувствовал себя так, словно не гулял с девушками вовсе. А всё потому, что, когда она предложила каток, он умудрился брякнуть, что отлично катается.       Будь ему девять, это была бы почти правда.              Чем ближе Эдвард подходил, тем сильнее сжимался изнутри, совсем забывая и про холод, и про скользкую дорожку. Каток, ежегодно заливаемый посреди Центрального парка, окружали трибуны скамеек, локеры, корты с едой и горячими напитками. В задумчивости Эдвард остановился. Может, если взять глинтвейн на двоих, подумал он, это отсрочит неизбежный позор, когда окажется, что он соврал?       В голове закрутился тысяча и один план к отступлению, взгляд заметался, выдохнул Эдвард, лишь когда заметил Хелену на скамейке у палаток проката коньков и камер хранения. Она сидела к нему полубоком и скучающе смотрела в телефон. Эдвард быстро проверил, не писала ли она ему, но мессенджер был пуст. Видимо, он всё же не опоздал.       И тогда его наполнило весёлое, шкодливое чувство, сравнимое только с моментом, когда в одиннадцать ему подарили огромную красную радиоуправляемую машину. Он тогда вопил от восторга, а потом вопили уже другие: машина часто наезжала кому-то на ноги в самый неподходящий момент. А Эдвард смеялся и убегал, уводя машину за собой.       Сейчас тоже хотелось смеяться, но Эдвард, сдерживаясь, стараясь даже снегом не хрустеть, подкрался к Хелене со спины, наклонился и громко сказал:       — Привет!       Она вздрогнула от неожиданности, вцепившись в телефон, и медленно обернулась, одаривая Эдварда уничтожающим взглядом. А он наконец рассмеялся и сел рядом.       — Ну так что, Хели. Как ты?       — Здравствуй. — Она надула губы. — Всё было в порядке, пока кто-то не решил меня напугать. Не знаю даже, кто бы это мог быть.       — Без понятия! Не долго ждала? Я могу искупить вину карамельным латте?       Хелена нахмурилась, думая, как бы получше ответить, но, видимо, решила сменить гнев на милость. Сложно было устоять перед таким предложением.       — Ты почти не опоздал. Пробки?       Она выгнула бровь и иронично улыбнулась.       — Прости! — Эдвард запрокинул голову. — Мне нужно было встретиться с братом, они с женой летят на острова и вверили мне квартиру. Потому что я такой молодец, ответственный, не устраиваю тупых гулянок.       — Да ты молодец! — рассмеялась Хелена и кивнула на сумку с коньками: — Готов?       — Определённо! — воскликнул Эдвард и добавил про себя: «Нет». ***       Завязывая шнурки и ковыляя от камер хранения до выхода на лёд, Эдвард было преисполнился уверенности, что будет несложно. В девять же он это как-то делал! И сейчас сможет. Тем более, что Хелена так легко оттолкнулась, отъехала недалеко и обернулась к нему. А Эдвард будто забыл, что на лёд вообще надо выходить: просто смотрел, как её плиссированная юбка взлетела при торможении, а потом опала складками. У неё всё выглядело таким простым…       Эдвард очнулся, когда его толкнули: слишком долго он занимал проход.       — Эд, ты идёшь? — позвала Хелена, и Эдвард закивал и подал знак, сейчас подъедет.       И смело шагнул на каток.       Лёд оказался… скользким. Ноги разъехались, и Эдвард вцепился в бортик. Тот согласился спасти от падения, но не от позора: Хелена посмотрела на него с нетерпеливым вопросом. Но Эдвард снова показал, что всё хорошо, хотя сердце колотилось так, словно хотело убежать с катка. Не важно — с телом или без.       Но ведь неподалёку какой-то карапуз, похожий на сине-зелёный шар, кружил вокруг родителей, и младшеклассники играли в догонялки на катке, ловко огибая людей, ну неужели он не сможет так же? Тем более что его не заставляют выписывать пируэты или гонять со скоростью гоночных каров. Просто неспешно проехать пару кругов, мило болтая о чём-нибудь отвлечённом.       Эдвард вздохнул. Пора.       Он толкнулся, сделал первый неловкий шаг… И снова вцепился в ограду. Нет. Дальше он не пойдёт. Вот тебе и свидание на катке…       — Ты чего? — Хелена подъехала к нему. — Ты ведь говорил, что хорошо катаешься.       — Я… Я забыл, что это не так.       Эдвард широко и неловко улыбнулся. Она закатила глаза.       — Давай, я помогу.       Хелена схватила его руку и потянула его за собой, и хотя лёд всё ещё был скользким, а ноги, тяжёлые, не сгибающиеся, отталкивались очень неуверенно, ей удалось вывести его почти на середину катка. Они сделали небольшой круг, развернулись вместе, и всё показалось не таким страшным. Эдвард будто воодушевился от того, как она держала его за руку, смотрела в глаза: уверенно и немного насмешливо.       И больше он уже не боялся.       Они катались вместе, сделали несколько небольших кругов, и лёд перестал казаться врагом, желающим его опрокинуть. Хелена отпускала то одну его руку, то другую, отъезжала в сторону, а он осторожно к ней подъезжал и радовался, будто ребёнок, впервые вставший на коньки. Потом Эдвард стал немного быстрее и даже самостоятельно сделал разворот, проехал маленький круг вокруг Хелены и остановился рядом.       — Смотри-ка, ты делаешь успехи! — смеялась она, снова беря его за руки.       — Вот-вот! Я говорил тебе: я умею кататься! Так, отпусти меня. Сейчас я сделаю что-то очень крутое.       Хелена заинтересованно подняла брови, но спросила немного обеспокоенно:       — Уверен, что нужно?       — Да! — махнул рукой Эдвард и едва заметно пошатнулся. — Ничего сложного. Просто стой здесь и смотри.       Он отъехал на пару метров, влившись в поток кружащих по катку людей, ускорился, подражая мальчишкам, которые гонялись друг за другом на большом круге, и представил себя на экзамене по вождению. Люди — конусы, которые нельзя задеть. Ни шагу назад. Только скорость и осторожность.       Эдвард сжал кулаки — и поехал быстрее. Он не считал людей, не считал круги, он почти не думал вообще, только следил, чтобы ноги становились правильно и не дрожали.       Он досчитал до ста и только тогда выдохнул и посмотрел на Хелену, улыбаясь и показывая большие пальцы. Эдвард едва не упал, потеряв контроль, но устоял, а потом, вырвавшись из несущего его на очередной круг потока, вернулся в середину.       — Юху! — крикнул Эдвард, разворачиваясь и тормозя спиной. — Получилось!       Он успешно проехал около метра, а потом…       Лезвие одного конька врезалось в лёд, зацепилось, а инерция всё несла. Эдвард вытаращился, понимая, что будет дальше. Дыхание перехватило. Он услышал сдавленный вскрик Хелены, схватил её за руку, чтобы удержаться, но вместо этого они оба полетели на лёд.       — Ну, — Эдвард кашлянул и открыл глаза, — что? Тебе понравилось?       Хелена фыркнула, поднялась, задев его лицо длинными волосами, и села рядом.       — О да, было впечатляюще.       А к ним уже подъезжали люди, спрашивая, всё ли в порядке и не нужна ли им помощь. ***       — Что значит, рейс отменён?! — ругался Филипп, тыча в стойку регистрации. Девушка за ней изо всех сил старалась сохранять приветливую улыбку, но в глазах её плескался страх. Она сжимала собственные пальцы и нервно кликала мышкой, бессмысленно водя по экрану, будто это что-то могло изменить.       — Приношу свои извинения, сэр, — говорила она. — К сожалению, все рейсы на сегодня отменены из-за снегопада.       — Почему об этом не сообщили заранее?!       Казалось, ударь Филипп по стойке сильнее, та бы сломалась.       — Я очень сожалею, сэр. Если хотите, я могу позвать супервайзера, и…       — Мы не хотим, — прервала девушку Анна. Филипп обернулся, меча молнии из глаз, но она осталась спокойной и непреклонной. — Давай сядем и успокоимся. Извините.       Анна почти насильно увела Филиппа от стойки регистрации (девушка за ней с облегчением выдохнула).       — Я не хочу успокаиваться, — протестовал Филипп. — Наш номер забронирован, и закуски, и вино — всё заказано заранее.       — Позвони агенту, пусть свяжется с отелем и сохранит бронь. А закуски отменит или перенесёт.       — Сегодня Рождество, Анна! Мы должны улететь сегодня! Сейчас! Если мы задержимся хотя бы на два часа, то будем праздновать в самолёте.       — Велика проблема! Скажи мне, от твоих криков резко залетают самолёты? Прекратится снегопад? — Он недовольно выдохнул, и Анна ткнула пальцем в кресло: — Сядь, Филипп.       — Допустим. — Он закинул ногу на ногу, скрестил руки на груди, всё ещё кипя от негодования. — Я сел. Сейчас я позвоню и всё улажу с отелем. Наш агент будет счастлив поработать в Рождество. — Анна закатила глаза от уровня сарказма в его голосе. — Но мы не знаем, когда будет рейс. Он может быть в любой чёртов момент.       — Он будет не сегодня.       — И что ты предлагаешь делать сегодня?!       — Успокоиться, Филипп! Ты начинаешь меня злить!       — Прекрасно! Худшее Рождество, Анна! Мы хотели просто полететь отдохнуть, а сейчас ещё и поссоримся, да?       — Если ты не прекратишь делать из мухи слона, то да, вероятно! Ещё раз: что изменят твои крики?       — Если бы они могли!..       — Ох, если бы они могли, мы бы уже вылетели. Но, увы! Так что успокойся и подумай, что мы можем сделать.       — Поедем домой. — Филипп встал и достал телефон. — Я звоню Эдварду, пусть возвращается со своих свиданий и возвращает ключи.       Анна закатила глаза и отвернулась. ***       После того как Эдвард свалился на льду, с катка они ушли и просто гуляли. Ходили по мостам, спускались к озеру на террасу с арками, где Хелена смеялась, рассказывая про сцену самой быстрой свадьбы из «Сплетницы», а потом они обсуждали рождественские песни, учёбу, преподавателей, проекты, которые надо закончить в январе. Эдвард достал телефон, чтобы показать наработки, и разочарованно вздохнул: надо было снять перчатки, а пальцы и так околели!       И в момент, когда он наконец справился с блокировкой, мобильный зазвонил, завибрировал. Озябшие пальцы не удержали телефон, и тот полетел вниз, ударился о землю — и рикошетом улетел в сугроб.       Эдвард чертыхнулся и нырнул следом, а потом со вздохом сел на колени, вертя телефон в руках. Экран почернел, по стеклу расползлась паутина трещин, кнопка включения не реагировала, сколько ни жми, а весь корпус облепило снегом. Эдвард надеялся, что очистил его достаточно, чтобы талая вода не залила важные микросхемы.       — Он живой? — спросила Хелена, заглядывая Эдварду через плечо.       — Не особо… Сильно упал. Но ладно, нестрашно. Если дома не пройдёт, подарю себе новый.       Эдвард встал и отряхнулся от налипшего на колени снега. Телефон полетел в сумку к конькам.       — А кто звонил?       — Филипп. Наверно, хотел сказать, что они садятся в самолёт. Я напишу ему из дома.       Эдвард махнул рукой, мол, неважно, и они пошли дальше. ***       — Не берёт! — раздосадовано сказал Филипп после десятого, наверно, вызова, на который оператор неизменно сообщал, что абонент недоступен.       Они всё ещё сидели в VIP-зале ожидания. Анна, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу, следила за Филиппом. Когда тот нервничал, когда что-то шло не по его плану и не поддавалось его контролю, он становился невыносимым, и ей оставалось только дуться, закатывать глаза — и ждать, когда Филиппу надоест, он сядет (она сбилась со счёта, сколько раз просила его сесть!) и попробует мыслить трезво. У него ведь даже почти получилось! Он так хорошо поговорил с агентом. Если бы Эдвард только взял трубку…       Филипп наконец остановился, опустил телефон, смирившись, что чуда не произойдёт, и действительно сел.       — И как мы поедем домой?! — прорычал он. — Он может быть где угодно! Хоть дома, хоть в парке с девушкой, хоть где-то с друзьями! И пока мы доедем, это может раз сто поменяться!       — Ключи только у Эда? — спросила Анна.       — Да, я идиот. Надо было оставить ключ матери… И, может, ещё один где-то в офисе… Какого чёрта я вообще не взял ключ с собой?!       — Всё, Фил. — Анна сжала его плечо немного выше локтя одной рукой, а другой гладила, успокаивая. — Так получилось. Мы можем поехать в отель.       — По-твоему, там сейчас, в Рождество, когда куча рейсов отменена, ещё есть места? Да я уверен, что даже президентский люкс кто-то уже занял.       Анна цыкнула, а потом у неё вспыхнула идея странная до ужаса, но и до ужаса заманчивая.       — Фи-ил, — у Анны бегали глаза, она сама не верила, что хочет предложить. — Не знаю, как ты отнесёшься… — «И не только ты». — …но я ведь жила в Квинсе. Тут буквально пятнадцать минут на такси. Мы наверняка можем переждать там.       — У твоего брата? — фыркнул Филипп. — И что он скажет?       С Орелом они не были знакомы близко, но Филипп помнил, как переживала Анна, когда брат на свадьбу не приехал, а ответом на приглашения была тишина, демонстративная, с просмотром всех сообщений во всех соцсетях и мессенджерах. И перед отъездом она тоже была расстроена из-за Орела. А теперь предлагала ехать к нему! Зачем? Поцеловать порог и уехать? Пустая трата бензина.       — Надеюсь, — упрямилась Анна, — скажет, что рад меня видеть. Иначе его истерики и пожелания смерти из-за того, что я не приеду на Рождество, будут выглядеть ещё глупее.       Филипп накрыл её руку своей. Теперь настроение было испорчено и у Анны. Отлично разворачивались события, ничего не скажешь!       — Ладно, — согласился Филипп. — Я ещё раз скажу, чтобы нам позвонили, как только объявят рейс, а пока мы можем доехать до Куинса и сделать приятное твоему братцу. В крайнем случае его рождественским подарком будет возможность высказать нам всё, что думает.       Анна невесело фыркнула. ***       Уже стемнело, но фонари тепло горели, сверкали нити гирлянд на столбах, проводах и деревьях, как в сказочном золотом лесу; рождественские песни лились и лились из громкоговорителей, а руки согревал купленный у фуд-корта кофе. Противный, на самом деле, горький, совсем не как в «Старбакс», но в этом кофе был иной смысл: он чтобы греть пальцы.       — Знаешь, — сказала Хелена, сделав глоток и поморщившись, — не нужно было врать про коньки, чтобы меня впечатлить.       — Не вышло, да? — хихикнул Эдвард.       — Вышло. Но больше не нужно.       — Замётано! На катки больше не ходим. Вернее, можем сходить, и я буду просто смотреть, как ты катаешься. Но у нас остался открытым один очень важный вопрос.       Эдвард остановился, глядя на ворота парка.       — Какой вопрос? — не поняла Хелена.       — Что будем делать сейчас, разумеется. Может, мы успеем заскочить в кофейню «Джо», пока они не закрылись, и возьмём настоящий кофе? — Он покрутил стакан из корта. Противная кислая, горькая жижа. Лучше б и не тратились здесь, а сразу пошли в хорошее место.       — Вряд ли мы успеем. Без телефона ты забываешь про время. Уже почти семь, скоро всё закроется.       — Да уж… Ты права. Значит, ни кафе, ни кино, ни по моллу погулять. Тогда… какие планы на вечер? Тебя проводить до дома? Или всё же попытаем счастье где-нибудь ещё?       — О боже мой, пойдём куда угодно! — заявила Хелена и с тоской посмотрела на уходящую вдаль заснеженную охваченную золотистым сиянием Сентрал Парк Вест. — Можем хоть всю ночь гулять. Посмотрим салюты с Таймс-сквер. Не хочу сегодня возвращаться домой. Семейный праздник, а мать будет сидеть со своими старыми подружкам. И когда я говорю «старыми», я именно это имею в виду.       Она скривилась, и Эдвард хмыкнул, а потом задумчиво зашарил по карманам.       — Слу-ушай! — протянул Эдвард. — У меня есть отличная идея! Брат же ключи оставил, пока они с женой хороводы вокруг пальм водят. Отсюда буквально полчаса пешком.       Он достал ключи и потряс в воздухе, заговорщически играя бровями.       — Приглашаешь к себе? — Хелена подозрительно прищурилась. — Что это ты удумал?       Эдвард вскинул руки перед собой.       — Да ни о чём я таком и не думал!       — Жаль! — она рассмеялась и побежала через дорогу на мигающий зелёный. Эдвард — за ней, поскальзываясь на развязшем снегу. ***       Когда в дверь позвонили, Орел выругался на весь дом. Он вешал гирлянду над проёмом в стене, совмещающем коридор с залом, стоял на шатком табурете, а тут какие-то недоумки пришли. Не дай бог ещё дети. Или колядочники.       — Харон! — проорал Орел. — Открой хренову дверь! Скажи, чтоб катились к чёрту!       В ответ — тишина. И какие-то шуршания, словно мыши на чердаке.       Новый звон.       — ХАРОН?!       Снова ничего. Матерясь под нос, Орел бросил гирлянду — он не успел приклеить на скотч примерно половину, и та теперь висела чёрной лентой посреди прохода — и спрыгнул. К выходу он шёл, выбирая самую злую фразу, чтобы отшить пришедших, кем бы они ни были.       Но стоило открыть дверь, как все слова улетучились. И Орел дверь закрыл.       Звонок ударил по мозгам. Орел думал, стоит ли открывать снова. Всё, что он знал: она прекратит, только когда звонок сломается. Да и тогда начнёт просто молотить в дверь. Интересно, сможет ли разбить окно? Когда-то могла. Когда-то они бросали камни в окна неприятных соседей и убегали в кусты. Удивительно, как их тогда никто не застукал…       Назойливый звон уничтожил детские воспоминания, сжёг волной злости и раздражения, а потом раздались шаги.       — Ты чего, Орел? — спросил Харон. — Звонят ведь.       — Правда?! — Орел огрызнулся. — А я и не заметил!       — Может, тебе к врачу? Проблемы со слухом — это плохо, — искренне посочувствовал Харон и открыл. — Привет, Анка!       Орел ударил себя по лбу, махнул рукой и вернулся к гирлянде и табуретке. А Харон остался распинаться перед Анкой и её муженьком, который выглядел так, словно по дороге вступил в собачье дерьмо. Орел не хотел иметь дело ни с кем из них. ***       — Он злится… — Харон виновато почесал затылок.       — Отойдёт, — прошипела Анна. — Надоел со своими психами. Ладно. — Она развела руками, посмотрела на Филиппа и Харона, вздохнула и попыталась улыбнуться. — Филипп, это Харон. Харон, это Филипп. Не помню, чтобы вы знакомились по-настоящему.       Радостный Харон протянул Филиппу большую ладонь.       — Рад познакомиться!       — Я тоже.       Но не успели они пожать руки, как из глубины дома донёсся полный яда голос Орела:       — Не трогай его, Харон. А то заразишься снобизмом! Не удивлюсь, если он еще и расист.       — Что?! — Филипп одарил Анну свирепым взглядом.       Та закатила глаза, пытаясь сохранять самообладание.       — Не слушай его, он придурок.       — Я заметил. — Филипп достал из внутреннего кармана пальто телефон. Руку Харону он так и не пожал. — Пойдём, Анна, я звоню в отель. Я говорил, что нам здесь рады не будут.       Он хотел развернуться и снова под взглядами невидимых за окнами соседей пройти к скользкой лестнице, отделявшей комьюнити от большой улицы, но Анна схватила Филиппа за плечо и втолкнула в коридор, с грохотом захлопывая дверь. А затем грозно направилась внутрь дома.       — Какого хера ты себе позволяешь?! — закричала Анна и ударила Орела так, что тот едва не свалился с шаткой табуретки.       — Идиотка! Я так упасть мог! — взвопил он, вцепившись в стену.       — Ну и прекрасно! Может, тебе б это мозги вправило! Какого чёрта, я понять не могу?!       — Ребят, — примиряюще попросил Харон, — не ссорьтесь. Скоро ведь Рождество, семейный праздник.       — Именно! Семейный! Только семье эта предпочла вот его, — Орел кивнул на Филиппа, который стоял за Хароном в длинном коридоре, — и Карибы.       Он скривился так, будто Карибские острова были самым грязным захолустным уголком планеты, куда не полетел бы на отдых ни один уважающий человек.       — Предпочла?! — крикнула Анна, полная обиды. — Он тоже моя семья, Орел! Это должно было быть наше первое настоящее Рождество. Тебе не хватило двадцати двух?! Ты думал, я буду праздновать с тобой до конца твоих дней?       — Почему это моих?! — Орел спрыгнул с табуретки и скрестил руки на груди, приваливаясь к косяку.       — Да потому что я б задушила тебя во сне, не выдержав твоих психов.       — Задушила бы? Харон! Это угроза! Если я умру — ты свидетель.       — Что? — Харон хлопнул глазами, будто ничего не понял.       — Мои адвокаты лучше. — Филипп ухмыльнулся и изогнул бровь, будто спрашивал, чем Орел собирается это крыть, а тот стоял и злой, и растерянный и только тупо открывал и закрывал рот. Крыть ему было нечем.       Анна невинно улыбнулась. А Харон, пользуясь затишьем, закинул руку Орелу на плечо и, прижав несильно, но крепко, потащил за собой в гостиную, приговаривая:       — Ну что-о. Вот мы и поздоровались. А теперь давайте пройдем в гостиную и спокойно поговорим. Я поставлю чайник. И уберу ножи.       Он кивнул Анне, и она хрюкнула в кулак.       Орел упал в кресло, скрестив руки на груди и вытянув ноги на полкомнаты. Анна села на диване и утянула Филиппа с собой. Сел тот нехотя и очень прямо, неестественно, Анна сжала его руку, переплетая пальцы. Ей было стыдно за устроенную сцену, но говорить с братом иначе было невозможно. Орел всегда был ужасно невыносим. Особенно невыносимым он сделался, когда Анна начала встречаться с Филиппом, когда дело кончилось свадьбой, он пришёл в ярость — и до сих пор не отошёл…       — Ну что, — Харон сел на диван рядом с Анной, — рассказывайте. Чего здесь? Вы ж лететь должны были?       — Рейс отменили…       — Отложили, — поправил Филипп.       Анна пожала плечами, чтобы не спорить.       — Надолго в нашем отеле? — оскалился Орел.       — Надеюсь, нет, — в тон ему отозвался Филипп.       — О боже! — воскликнула Анна и, бросив руку Филипп, подскочила.       Ушла она недалеко — к приютившейся в углу косоватой ёлке. Её украшали уже подранная мишура, старенькие, знакомые с детства ёлочные игрушки, на некоторых была сбита краска, сколоты приклеенные блёстки, и их будто бы стало меньше. Анна покрутила в пальцах большой золотой шар, похожий на глобус, и спросила:       — А красный с оленями где?       — Не пережил твоего отсутствия, — ответил Орел.       — Странно, как вы-то пережили.       И тут зазвонили в дверь.       — Ну и кого ещё принесло?! — раздражённо спросил Орел, и кресло скрипнуло, когда он встал.       А Анну вдруг кольнуло странное предчувствие. Она посмотрела на часы — половина восьмого, конец рабочего дня у почты — и едва слышно ойкнула.       «Что такое?» — беззвучно спросил Филипп. «Это оно», — прошептала Анна и кивнула на стену, за которой находился коридор. — «Заказ?» — «Да!»       — Что это такое?! — снова недовольно закричал Орел.       Колёса почтальонской тележки простучали по неровному деревянному полу. Харон помог сгрузить с неё две коробки: большую и поменьше, обе завёрнутые в зелёную подарочную бумагу с ёлочками, а Орел в это время бросал на всех непонимающие и оттого злые взгляды.       — Ещё раз спрашиваю: что это?       — Ничего особенного. — Анна отвернулась. — Просто я решила, что буду слишком далеко, чтобы убить тебя своими руками.       Орел походил вокруг, скрипя половицами, похмыкал, помычал и наконец выдал:       — Окей, сестрица. Мне интересно.       Анна переглянулась с Филиппом. Тот ухмыльнулся и, положив руку на подлокотник, стал наблюдать за Орелом, воюющим с упаковкой, будто это было самое занимательное шоу в мире. А Орел действительно боролся: первый бой — с обёрткой — он выиграл, но крепкий скотч сковал простую коричневый коробку так, что голыми руками оторвать не получалось. Он только растягивался, лип ко всему и врезался в ладони до боли. Орел кряхтел. Орел матерился сквозь зубы. Орел матерился вслух.       Анна закрывала ладонями рот, чтобы задавить смех, и чуть не плакала от этого. Она сидела на подлокотнике рядом с Филиппом, и его рука переместилась к ней на талию.       Орел тем временем начал пытаться раздирать коробку под скотчем, но картон и скрепы на нём тоже поддавались с трудом.       — Ножницы? — спросил Филипп, очевидно до глубины души поражённый происходящим.       Хотя поражены были все: даже Харон так засмотрелся, что забыл о своём собственном подарке, и тот лежал у него на коленях и будто тоже наблюдал за шоу.       Орел повернулся к Филиппу медленно-медленно. Он раскраснелся, глаза его пылали от злости, кулаки и зубы были сильно сжаты.       — Без тебя бы не догадался, — выплюнул он.       — Поэтому я и предложил.       Тут уж Анна не выдержала: засмеялась в голос и заслужила обжигающий взгляд брата. Но было не остановиться, и она отвернулась, уткнулась Филиппу в волосы, пряча лицо.       — Не нужно советовать ему ножницы, милый, — сквозь хохот проговорила она, кидая короткие взгляды на Орела, — а то нам точно понадобится адвокат. А ещё судмедэксперт, скорая, полиция…       Орел фыркнул, мотнул головой и, громко топая, зашагал в комнату, откуда тут же полетели звуки падающих предметов, грохот ящиков и ругательства сквозь зубы. Анна, Филипп и Харон сидели в тишине, неловко улыбаясь и переглядываясь. Харон посмотрел на Анну с лёгким осуждением, а та просто пожала плечами.       Орел вернулся вооружённый, смерил всех уничижительным взглядом и пошёл воевать со скотчем. Тот отступил. И картонная коробка тоже сдалась, пусть и посопротивлялась немного. Орел передал ножницы Харону, размял пальцы, как перед боем, и наконец развалил коробку полностью.       По гостиной покатилось восторженное «ох».       — Ты больная, — простонал Орел, пятясь с дрожащими руками.       Перед ним стоял замотанный в поролон и плёнку сигвей.       — Тебе не нравится? — спросила Анна, хлопая глазами. — Мы можем его сдать.       — Точно больная! — прокричал Орел и метнулся к сигвею с такой скоростью, что Усейн Болтон был бы поражён до глубины души.       Орел упал на колени, вцепился в низкую ручку, поглаживал огромные колёса и чуть не плакал.       — Высокий руль сам найдёшь или тоже подсказать? — спросил Филипп с издёвкой.       — Да завались ты, — беззлобно простонал Орел, обнимая сигвей так, будто тот был его самым дорогим и любимым созданием во Вселенной.       — Никакой благодарности, — прошептала Анна, шутливо надувая губы и скрещивая руки на груди.       Орел переглянулся с Хароном, цыкнул недовольно и очень деловито сел, скрестив ноги и нехотя отлипая от новой игрушки.       — Так и быть, Анка. Спасибо. — Он опустил глаза на мгновение, поджал губы, смущаясь, а потом вернул разгильдяйское выражение и сказал: — Мы как бы не планировали гостей, знаешь. Но вы можете остаться. Правда, еды у нас особо нет. Доритос, пиво да замороженные буррито из соседнего магаза. Ах да, соседка ещё принесла имбирное печенье. Кажется, она всем их разносила. Скромненько так, знаешь…       Орел смотрел так, будто ждал, что новогоднее меню Анну и Филиппа расстроит и отпугнёт. Но вместо побега в места с более приличной кухней Филипп достал телефон:       — Сейчас мы всё быстро исправим. ***       Когда доставка привезла несколько коробок, в которых прятались мясные, овощные и яблочно-коричные пироги, салаты, индюшачьи стейки, миски с жареной фасолью и традиционной подливой и огромный шмат ароматной ветчины, Орел захотел материться ещё сильнее, чем раньше.       — Так ведь не бывает, — ворчал он, облокотившись о дверной косяк.       Стоящий рядом Харон что-то нечленораздельно пробурчал, потирая ладони и облизывая губы от обилия запахов. Доставка за щедрую плату привезла огромный срочный заказ всего за пару часов, и теперь их небольшая квартирка была набита ресторанной едой и дорогими винами. Ну, и буррито а-ля «разогрей — и готово».       Филипп с Анной расставляли блюда и приборы по низкому журнальному столу, Харон, который успел разбить несколько тарелок и бокалов, пока вытирал их (теперь одному из них четверых предстояло пить из обычного стакана), старался не мешать. Он уже и стол вынес на середину комнаты, и кресла сдвинул, и достал из кладовки все эти наборы посуды, которые они и не планировали использовать, и Анна сказала, что с него достаточно.       А Орел не сделал ничего: только дверь открыл для доставки и ошарашено наблюдал за происходящим. Он вообще-то был уверен, что уже ничего не работает. Рождество — всё закрывается раньше. Но, видимо, деньги решали всё.       До полуночи оставалось меньше трёх часов. ***       В квартире Филиппа был выключен свет — горели только гирлянды, обвившие ёлку, натянутые по стенам, ниспадающие с карниза по полупрозрачным шторам, через которые можно было видеть украшенные яркие улицы, где каждое дерево сияло, светились лампами и рождественскими огоньками соседние окна. Атмосферно потрескивал электронный камин. Подключенный к сети проигрыватель крутил пластинку с рождественскими песнями. Хелена искала фильм, а Эдвард безуспешно пытался включить мёртвый телефон. Тот не реагировал, и он, махнув рукой, оставил мобильник на зарядке: может, отмёрзнет и включится сам.       Эдвард же пошёл на кухню — искать что-то съесть и выпить. Не то чтобы Филипп разрешал лезть в свой мини-бар, но не думал же он, вручая ключи от квартиры и буквально позволяя делать там всё (кроме вечеринок и секса в своей спальне), что холодильник и алкашка не пострадают? Не заказывать же что-то сейчас, когда до Рождества остались считанные часы! Об этом нужно было, конечно, подумать раньше. Они же прошли мимо нескольких ещё не закрытых кафе… Благо, в холодильнике нашлись и овощи, и мясо, и два вида сыра, и даже торт-мороженое лежал в морозилке нетронутым. А мини-бар был отменным! Эдвард сидел, перебирал, восхищался. Остановился он на бутылке не много не мало «Dom Perignon», которую и принёс вместе с двумя бокалами в большую гостиную.       Хелена задвинула штору и отошла от окна, из которого с высоты любовалась зимним Нью-Йорком.       — Начинаем пораньше? — спросила она.       — А зачем тянуть?       Бутылка с хлопком открылась, Эдвард разлил вино по бокалам, они чокнулись, и тихий скромный праздник начался. Они собирались недолго посидеть, а потом переместиться на кухню, приготовить хотя бы несколько бутербродов и нарезку — чтобы нескучно было смотреть «New Year’s Eve», а потом и салюты, — но в планы вмешался звонок.       Хелена распахнула глаза (романтичная дымка вмиг рассеялась) и, обеспокоенная, бросилась к телефону. А когда увидела, кто звонит, скривилась, сделала большой глоток и, извинившись, ушла в ванную. Эдвард смотрел на поднимающиеся пузырьки в игристом вине и слушал доносящиеся оттуда споры Хелены с матерью, объяснения и обвинения, мольбы срывающимся от слёз голосом, убеждения и злое парирование аргументов.       Стрелка перекатилась за десять вечера.       Зашумела вода из-под крана. Наконец щёлкнул замок. Хелена вышла с опущенными глазами, совсем не весёлая и привалилась к дверному косяку, кутаясь в объёмный белый свитер, хотя в квартире было очень тепло.       — Мама сказала, — голос Хелены слегка дрогнул, — что Рождество семейный праздник, что я должна быть дома…       — И… — Эдвард поднялся и подошёл ближе. — Ты поедешь домой? Вызвать такси?       — Нет, — она фыркнула. — Ещё чего! Семейный праздник — а у неё гостей, будто на дне рождения. Я сказала, что не поеду к ней, пока её подруги не уедут домой. И, в общем, мы договорились. Удивительно! Завтра вечером мы пойдём на ужин вместе и Новый Год тоже встретим вдвоём, а сегодня она празднует с подругами, а я… здесь. Если ты не против.       Она подняла виноватый взгляд, заламывая пальцы.       — Конечно! Я потому тебя и пригласил. Пойдём, развеемся и займёмся закусками? Я совершил набег не только на мини-бар!       Она блеснула улыбкой, и Эдвард, прижав палец к губам и двигаясь на носочках, поманил Хелену за собой на кухню, будто это был какой-то ритуал и звуки могли ему помешать.       И два часа до полуночи закружились в смехе, в стуке ножей по доскам и звоне бокалов. Они кидались кусочками огурцов и сыра. На полу еды было столько же, сколько на тарелках. Ещё столько же они съели в процессе. Кончалась бутылка. А они смеялись. Танцевали в тёплой полутьме с включёнными огнями вытяжки. Поскальзывались. А глубокий голос Френка Синатры пел им «Серенаду лунного света».       Позже, со второй бутылкой и принесённым в комнату ведёрком мороженого, они сидели в гостиной, смотрели фильм, раскрыв шторы и дожидаясь салютов. Хелена полулежала на подлокотнике, подложив под спину подушку и закинув ноги Эдварду на колени. А он смотрел на неё, улыбался и переплетал их пальцы. И всё было так тепло и уютно, так правильно…       А потом звякнул телефон. Эдвард и Хелена переглянулись, она покачала головой — в этот раз звонил не ей.       — Извини, — сказал ошарашенный Эдвард и пошёл в кухню, где оставил мобильный, не надеясь, что тот оклемается. Но оживление оказалось совсем неожиданным…       Разбитый экран показал сообщение от Филиппа в WhatsApp. «Позвони мне сразу же!»       Сообщению было четыре часа.       Эдвард неуютно цыкнул языком, обвёл взглядом замусоренный пол кухни и всё же нажал на вызов. Филипп с Анной должны были уже прилететь в любом случае, ответить он сможет. Главное, чтобы забыл, как давно просил себе перезвонить. В очень экспрессивной манере, вообще-то…       — Да, Эд? — раздалось на другом конце.       — Прости, что не отвечал, — в полголоса сказал Эдвард, поспешно начав оправдываться: — Мой телефон упал и отключился. А потом мы тут музыку слушали, и фильм смотрели, и было вообще не до того… Но я увидел сообщение… Как вы? Как долетели?       — Всё хорошо. — Филипп сделал паузу. — Мы не улетели.       — Как это?       — Все рейсы на сегодня отменили. Мы остановились у брата Анны в Куинсе.       — Э-э… — протянул Эдвард, не зная, что ещё можно сказать. — Оке-ей. А почему домой не поехали?       — Тебе не дозвонились, — хмыкнул Филипп.       Эдвард почувствовал, как краснеет.       — Извини-и!       — Всё в порядке, Эд. Развлекайтесь. Только осторожно.       — Да, да, — пообещал Эдвард и, выдернув зарядку, пошёл обратно в гостиную.       Он привалился к косяку и улыбнулся: Хелена дремала, притянув к себе колени, а экран её мобильного то и дело вспыхивал. В поставленном на паузу фильме Зак Эфрон и Мишель Пфайффер пили кофе. Часы показывали 11:48.       А в трубке послышались весёлые голоса, зовущие Филиппа к себе.       — Иди, тебя там, кажется, ждут, — сказал Эдвард. — Счастливого Рождества, Фил.       — И тебе.       Филипп отключился, а Эдвард, накрыв Хелену сползшим пледом, уселся на полу и в компании «Dom Perignon» стал досматривать фильм. ***       Над комьюнити в Куинсе во всю взрывались салюты. Дети, радуясь, что можно не спать подольше, носились по внутреннему двору, кричали, свистели, кидались снежками. Один попал в Орела, и тот потом долго охотился на обидчика, чтобы наконец поразить его прямо в грудь. Мальчишка упал в снег, высунув язык, и со стонами, кряхтеньями «умер». Весь двор покатился со смеху.       «Актёр без Оскара». — «Да с таким талантом на Бродвей надо!» — «Он и в школьной пьесе роль получил, кстати».       Харон, после долгих уговоров и споров, нужно ли ждать хотя бы полуночи для подарков, не смог ничего противопоставить железобетонному аргументу Орела «Ну я же свой открыл!» и теперь как ребёнок носился по двору со своим новым радиоуправляемым вертолётом и снимал соседей. Ему махали, подмигивали, улыбались и даже поднимали бокалы. Анна послала ему воздушный поцелуй и ткнулась носом в холодную щёку Филиппа, представляя, как Орел, пересматривая, будет закатывать глаза на этом моменте.       Потом мужичок, приземистый, морщинистый, с белыми волосами, но, жаль, без бороды, поздравляя всех с сильным акцентом, раздавал бенгальские огни и зажигал их. Две дамы из церковного хора затянули «Silent Night», и сложно было удержаться от того, чтобы не запеть с ними. Даже Орел, упав в снег рядом с поражённым врагом, присоединился к неровному соседскому хору, покачивая бенгальским огнём.       А бабушка из двери напротив раздавала всем сплетённые из ниток чётки и вручную разрисованные пряники.       — Хорошо, что увидела, как вы приехали, — сказала она Филиппу и Анне. — Ещё сготовила. Нехорошо без имбирных пече́ний.       Они её поблагодарили, и Анна с широкой улыбкой посмотрела на Филиппа. Тот приобнял её за плечи, она его — за талию. И они смотрели на взмывающие ввысь яркие огни, разрывающиеся и опадающие разноцветным дождём, отблесками отражаясь на льду у пруда, в окнах и в шарах на ёлке, куда все соседи принесли игрушки и гирлянды. Удивительно, что так тепло могло быть здесь, в маленьком комьюнити Куинса, среди незнакомых людей. Завораживающе и отчего-то по-семейному…