Глава 13: «ОБЕД С ПРИЗРАКАМИ»

      Мысль навестить Уизли пришла как спасательный круг, брошенный самой себе. После того сеанса, после прикосновения Драко, её собственная кожа словно истончилась, обнажив сырые, не зажившие раны. Ей нужно было убежище. Или, наоборот, столкновение с другой реальностью — грубой, шумной, но неоспоримо живой. Хотя бы на пару часов вырваться из стерильного кокона Св. Мунго, где даже воздух был пропитан болью и безумием.       Она послала сову Джорджу, и через час получила ответ — восторженный и немного сумбурный, как и всё, что делал Джордж после войны. «Конечно, приходи! Мама с ума сойдёт от радости! Будет полно еды и... ну, ты знаешь, как у нас. Только, пожалуйста, не надевай мантию, а то Гарри опять начнёт чувствовать себя на службе».              «Полно еды» оказалось преуменьшением. Ещё на подходе к дому, уютно притулившемуся на окраине Оттери-Сент-Мэри, ей ударил в нос знакомый, щемяще-родной запах. Жареная курица с травами, сладкий пирог с ревенем, который так любила миссис Уизли, и едва уловимая нота пороховой гари, всегда витавшая вокруг Джорджа. Тот самый запах, что всегда стоял в Норе. Только теперь он был чуть слабее, чуть призрачнее, будто его пытались искусственно воссоздать в новом месте.       Дом, который Гарри и Джинни купили, стараясь быть поближе к миссис Уизли, но всё же на расстоянии, был полной противоположностью больничной тишины. Из приоткрытого окна гостиной доносились восторженные визги и грохот — Джеймс и Альбус, судя по всему, снова затеяли битву на подушках, используя заклинания, которые им ещё не полагалось знать. Чуть тише доносилось довольное ворчание и визгливый лепет — маленькая Лили пыталась оторвать хвост у плюшевого дракона, подаренного тем самым дядей Джорджем.       Дверь открыла Джинни, вытирая руки о заляпанный мукой фартук. Она выглядела уставшей, но по-настоящему счастливой. Настоящей, земной. В её рыжих волосах, собранных в небрежный пучок, застряла веточка розмарина.       — Гермиона! Чёрт возьми, наконец-то! — она обняла её так крепко, что хрустнули кости, и Гермиона на мгновение утонула в знакомом запахе яблочного шампуня и детской присыпки. — Мы уже думали, ты нас в высшем свете Св. Мунго совсем забыла.       — Работа, — слабо улыбнулась Гермиона, возвращая объятия. Её собственная одежда — простые джинсы и свитер — казалась ей невероятно чужеродной на фоне этого домашнего уюта.       — Ага, работа, — фыркнула Джинни, но беззлобно, по-сестрински. — Проходи, обязательно обуй тапочки — дети снова разбросали конструктор по полу. Гарри на кухне, пытается помочь маме, но только мешает. Рон... — она сделала многозначительную паузу, её веснушчатое лицо на мгновение омрачилось, — Рон должен скоро подъехать. Если, конечно, не застрянет в «Кабаньей голове».       Гостиная была полна жизни, хаоса и памяти. Гарри Поттер, Победитель Тёмного Лорда, сидел на диване, пряча глаза за старыми, треснувшими очками. Он делал вид, что читает «Пророк», но взгляд его был рассеянным, устремлённым куда-то в прошлое. Он выглядел... обычным. Заурядным отцом семейства, уже не таким подтянутым, с первыми седыми волосами на висках. Лишь знаменитый шрам-молния на лбу, который он уже не скрывал, напоминал о том, кем он был — и, возможно, всё ещё являлся в глазах всего магического сообщества. Живым памятником самому себе, и это бремя, казалось, с годами не стало легче.       — Привет, Гермиона, — он отложил газету и улыбнулся, но в его зелёных глазах она прочитала ту же самую глубинную, закостенелую усталость, что была и у неё. Усталость от мира, который они когда-то спасли, но не смогли по-настоящему исцелить. Он был Аврором, но ловил мелких жуликов, и в его взгляде читалось смутное разочарование от того, что великая битва осталась позади, а впереди — лишь рутина.       Миссис Уизли выбежала из кухни, вся перепачканная в муке и каком-то соусе, и крепко обняла Гермиону. Грейнджер прижалась к шее женщины, ощущая аромат корицы, дрожжей и безоговорочной материнской любви. — Дорогая моя! — её голос дрожал. — Ты так худа! Они тебя там вообще кормят, в этой твоей больнице? Или только зельями питаешься?       Гермиона заставила себя расслабиться в этих объятиях, впитать это тепло, которого ей так не хватало.       — Кормят, миссис Уизли, прекрасно кормят, — солгала она, вспоминая свои ужины из бутербродов за рабочим столом. — Просто... работы много.       — Конечно, — вздохнула миссис Уизли, и в её добрых глазах блеснула знакомая, незаживающая боль. Боль, которая не ушла, а лишь притупилась со временем, вросла в душу шрамами. — Все вы только и знаете, что работать. Фред бы... — она не договорила, махнула рукой, смахнула с глаз непрошеную слезу и, пробормотав что-то о подгорающем пироге, скрылась на кухне.       Имя Фреда повисло в воздухе невысказанным упрёком, призраком, навсегда прописанным в этом доме. Оно всегда витало здесь, незримо занимая своё место за столом. Как и отсутствие Чарли, который остался в Румынии с драконами, предпочтя их общество людям. Как и призрак Перси, который, хоть и был жив и здоров, стал чужим, застегнутым на все пуговицы чиновником, редко появлявшимся на семейных сборищах. Как и тень Билла с его шрамами и Флёр, которые после войны уехали во Францию, словно пытаясь сбежать от воспоминаний, и писали всё реже. Как и память о Ремусе и Нимфадоре, о которых все невольно вспоминали, глядя на подрастающего Тедди, но которого сегодня, к счастью, не было — он гостил у бабушки Андромеды.       Джордж появился из своего кабинета, пахнущий серой и озорством. Он был тенью самого себя, весельчаком с потухшими глазами. Его улыбка была широкой, но не достигала взгляда. Он обнял Гермиону одноруким объятием — его левая рука, потерянная в последней стычке с Пожирателями, была заменена на магический протез, который он, впрочем, редко использовал.— Наша девочка-гений почтила нас визитом! — провозгласил он, но в его голосе не было прежней заразительной энергии. Он был похож на заводную игрушку, которая вот-вот остановится.       Они сели за огромный дубовый стол, за которым когда-то собиралась вся большая семья. Теперь он казался слишком просторным. Гарри, Джинни, миссис Уизли, Джордж, Гермиона. И пустой стул между Джорджем и миссис Уизли, который все инстинктивно оставляли — для Рона, для Фреда, для всех отсутствующих.       — Ну, как твои... пациенты? — спросил Гарри, накладывая себе картофельного пюре. Он старался говорить легко, непринуждённо, но получалось натянуто, как будто он зачитывал заученную фразу из протокола допроса.       — Бывают дни лучше, бывают хуже, — уклончиво ответила Гермиона, ковыряя вилкой кусок пирога. — Некоторые... не поддаются лечению. Слишком глубокие травмы.       — А этот... Малфой? — в голосе Джинни, которая села напротив, прозвучало не просто презрение, а нечто более сложное — смесь брезгливости и застарелой ненависти. Она всё ещё видела в нём того мальчишку, что насмехался над ними в Хогвартсе, и того юношу, что стоял по другую сторону баррикад. — Всё ещё рисует каракули на стенах и бормочет чепуху?       Гермиона почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она положила вилку.       — Он не «рисует каракули», Джинни. И он не «бормочет чепуху». Он... болен. Травмирован. Его разум был намеренно искажён его же отцом.       — Травмирован, — передразнила Джинни, но без настоящей злобы. Скорее с усталым раздражением. — После всего, что он и его семейка сделали, по-моему, он получил ровно то, что заслужил. Я до сих пор не понимаю, почему его не упрятали в Азкабан вместе с остальными.       — Джинни! — строго сказал Гарри, бросая на жену предупредительный взгляд.       — Что? — она вспыхнула, её глаза сверкнули. — Мы что, должны теперь всех их жалеть? Драко Малфой — бедный, несчастный мальчик, которого все обижали? Пожалуйста! Он сделал свой выбор. Сознательно. Как и его отец. Они выбрали сторону Тёмного Лорда. Они позволили тому чудовищу поселиться в их доме. Они участвовали в этом... — её голос дрогнул, и она не стала договаривать, но все поняли. Они участвовали в убийствах, пытках, терроре. И для Джинни, для многих, эта черта была непереходимой.       Гермиона смотрела на свои руки, лежавшие на столе. Те самые руки, что всего сутки назад держали исцарапанную ладонь Драко. Она не могла объяснить им. Не могла передать словами тот ужас и одиночество, что читались в его глазах, когда он был в ясности. Не могла описать, как его пальцы дрожали, когда он прикоснулся к её запястью, словно боясь, что она рассыплется. Они видели монстра, порождение враждебного лагеря. Она же видела человека, сломленного той же системой, что и они все, только с другой стороны. И его боль от этого не становилась менее реальной.       — Не все, кто оказался по ту сторону, были там по убеждению, — тихо, но твёрдо сказала она. — Некоторые просто... не видели другого выхода. Или были сломлены давлением. Или... были просто детьми, которым не оставили выбора.       — О, конечно, — Рон, который до этого молча поглощал еду, отпил из бокала красного вина. Его лицо было осунувшимся, глаза покрасневшими. От него пахло потом, дождём и чем-то крепким, возможно, огненным виски. — Все мы просто несчастные жертвы обстоятельств. Никто ни в чём не виноват. Прекрасная теория, Гермиона. Очень удобная.       — Рон, хватит, — предупредил Гарри, и в его голосе прозвучала властная нота, которую он приобрёл на посту начальника отдела.       — Что? — Рон посмотрел прямо на Гермиону, и в его голубых глазах, когда-то таких ясных, теперь плескалась горькая, невысказанная обида. Обида, которую он носил в себе все эти годы. Обида на её уход, на её погружение в работу, на то, что она предпочла возиться с сомнительными, сломанными незнакомцами своей же семье, своим друзьям. — Просто интересно. Мы тут все как-то... живём. Справляемся. У Гарри — семья, карьера. У Джинни — дети. У Джорджа — магазин. А ты... — он сделал паузу, выискивая слова. — Ты ушла в своих сумасшедших. Прячешься за ними. Как будто наша жизнь, наша реальность тебе больше неинтересна. Слишком... простая, что ли?       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Гермиона встала. Еда на её тарелке казалась ей теперь несъедобной.       — Мне пора. Завтра рано на работу.       — Гермиона, подожди... — начала Джинни, вставая.       — Нет, всё в порядке, — она заставила себя улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой. — Спасибо за ужин, миссис Уизли. Было очень вкусно, как всегда.       Она почти бегом вышла в прихожую, чувствуя на себе их взгляды — растерянные, обиженные, уставшие. Они были её семьёй. Её прошлым. Якорем в том мире, что был до войны. Но они жили в другой реальности. В реальности, где всё было расставлено по полочкам: друзья, враги, добро, зло. Где можно было злиться, грустить, оплакивать павших, но вставать утром, пить чай, растить детей и жить дальше, отгородившись от самых тёмных уголков собственной души.       А её мир за последние годы сузился до размеров палат в Св. Мунго, за последние месяцы - одной палаты, №9. До единственного человека, чьё тихое, прерывистое дыхание было ей понятнее, чем смех её крестников, и чьё прикосновение жгло кожу ярче и болезненнее, чем любые слова, сказанные за этим гостеприимным, щемяще-родным столом.       На пороге её догнал Гарри. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, его лицо было омрачено виной и пониманием.       — Гермиона, прости. Рон... он не это имел в виду. Просто... у него самого не всё гладко. Работа, выпивка... Он не справляется.       — Он имел в виду именно это, Гарри, — она надела своё простое пальто, чувствуя, как его грубая ткань возвращает её к реальности. — И он по-своему прав. Я прячусь. Но не от вас. А от себя самой. От того, кем я стала. А там, в Св. Мунго... — она сделала паузу, глотая ком в горле, — там у меня нет выбора. Я должна быть сильной. Я должна быть каменной стеной. Для них.       — Для Малфоя? — спросил Гарри тихо, и в его голосе не было осуждения или непонимания. Была лишь глубокая, усталая печаль. Он тоже знал, что значит нести на своих плечах груз чужих жизней, чужих надежд и чужих сломанных судеб.       — Для всех, кто ко мне попадает, — уклончиво ответила она, отводя взгляд. Но они оба знали правду. Правду, которую она сама себе не решалась признать до конца.              Она вышла на улицу, и холодный ночной воздух обжёг лёгкие. Ночь была ясной, звёздной, и где-то вдали горели огни Лондона — того самого города, который они спасли. Она шла по тёмным, пустынным переулкам, и в ушах у неё стоял хор их голосов — весёлых, уставших, обиженных, любящих. Голоса её прошлой жизни.       А впереди, в стерильной тишине Св. Мунго, её ждала палата №9. И тихий, сломленный, невероятно сложный человек, который, возможно, нуждался в её силе, в её упрямстве, в её человечности — куда больше, чем все они, здоровые и целые, вместе взятые.       И она шла к нему. Потому что это был её сознательный, мучительный и единственно возможный выбор. Её крест. Её искупление. И её единственный способ остаться в живых в этом мире, который они когда-то отвоевали ценой таких потерь, но который так и не стал для неё по-настоящему домом.