Глава 21: «ОТРАЖЕНИЯ В ОСКОЛКАХ»

      Её квартира, обычно бывшая безмолвным убежищем, сегодня оглушала. Голоса перекрывали друг друга, создавая какофонию, от которой раскалывалась голова.       — Ты выглядишь ужасно, Гермиона! Посмотри на себя! — это кричала Джинни, размахивая руками. Она стояла посреди гостиной, словно генерал на поле боя, а её рыжие волосы казались воплощённым гневом.       — Она не просто ужасно выглядит, она больна! — Рон ходил из угла в угол, его лицо было багровым. — Ты в горячке! У тебя руки трясутся! Ты говоришь с нами, а смотришь куда-то сквозь!       Гарри молча сидел на диване, сжав в руках недопитый стакан чая. Его молчание было красноречивее любых криков. Он смотрел на неё с таким разочарованием и болью, что ей хотелось провалиться сквозь землю.       Они вломились к ней вечером, застав её на полу в прихожей, где она пыталась собраться с мыслями, чтобы вернуться в больницу. Её бледность, лихорадочный блеск в глазах и та странная, призрачная боль в плече от раны, которую никто, кроме неё, не видел, выдали её с головой.       — Я просто устала, — пробормотала она, отводя взгляд. — Работа...       — Не смей говорить про работу! — пригвоздил её Рон. — Это не работа! Это... это одержимость! Ты губишь себя ради этого... этого...       Он не нашёл слова, но все и так поняли.       — Он проснулся, — тихо сказала Гермиона, поднимая на них глаза. В её взгляде была та самая опасная, фанатичная искра, которую предрекала Прентисс. — Он говорил со мной. Он в ясном сознании.       — И чего ты добилась? — в голосе Джинни звучала ледяная ярость. — Он на неделю пришёл в себя, а ты... ты, похоже, на грани! Он убивает тебя, как дементор! Очнись!       Они не понимали. Они видели лишь издержки, цену. Они не видели того проблеска ясности в его глазах, той титанической битвы, которую он выдержал ради неё в мире своих кошмаров.       И тогда в ней что-то сорвалось. Все эти недели страха, вины, отчаяния и запретных практик вырвались наружу одним горьким, скомканным монологом.       — Вы хотите правды? — её голос дрожал, но в нём зазвучали стальные нотки. — Хорошо. Вы её получите.       И она рассказала. Всё. Про «Онейромантию Принуждения». Про Руквуда, которого она использовала как подопытного кролика. Про вторжение в сон Драко. Про «Химеру», которая была не просто болезнью, а живым стражем его ада. И про ту цену, которую она заплатила — ментальную рану, которая болела так, будто её и впрямь ударили ножом, и сны, в которых она слышала скрежет шестерёнок.       — Я применяла запретные техники, — закончила она, и в комнате повисла гробовая тишина. — Я стала тем, с кем всегда боролась. Я мучила одного человека, чтобы спасти другого. И знаете что? Я не жалею. Потому что он проснулся. И если для этого мне нужно было продать душу, то я её продала. С удовольствием.       Они смотрели на неё с ужасом. Даже Рон онемел. Они видели перед собой не Гермиону Грейнджер, своего друга, умницу, голос разума. Они видели незнакомку. Одёржимую, измождённую, готовую на всё ради своей цели.       — Боги, Гермиона... — прошептал Гарри, и в его голосе было сострадание, смешанное с отвращением. — Ты... ты понимаешь, что ты сейчас сказала?       — Понимаю, — она подняла подбородок, бросая им вызов. — И если бы пришлось, сделала бы это снова.       Джинни покачала головой, её гнев сменился чем-то вроде жалости.       — Ты потеряла себя. Ради Малфоя. Я не верю в это.       — А я не могу его бросить, — голос Гермионы дрогнул. — Он... он стал частью моей реальности. Большей частью, чем всё остальное. Когда ты каждый день видишь, как человек борется с самим собой, как он пытается выжить в аду, который устроили у него в голове... ты не можешь просто уйти. Ты либо сходишь с ума вместе с ним, либо становишься его якорем. Я выбрала быть якорем. Даже если это утянет меня на дно.       Дискуссия была окончена. Они не смогли её переубедить. Но и оставить одну в таком состоянии не могли. Гарри уговорил Джинни и Рона остаться ночевать. Они разбрелись по квартире — Джинни и Гарри заняли гостевую спальню, Рон устроился на диване в гостиной, положив на тумбочку свою палочку, словно ожидая нападения.       Гермиона ушла в свою спальню, закрыла дверь и прислонилась к ней. Она была истощена до предела. Но её мозг отказывался отключаться. Он, там, один. После такого пробуждения... «Химера» не сдалась. Она лишь отступила. Что, если она контратакует?       Страх за него был сильнее усталости, сильнее боли, сильнее голоса разума, кричащего, что ей нужен отдых. Она не могла остаться здесь, в безопасности, пока он сражался.       Дождавшись, когда в квартире воцарится тишина, она накинула плащ и, применив простое заклинание тишины, выскользнула за дверь. Её плечо саднило, пока она ехала на такси к Св. Мунго.

***

      В палате №9 был ад.       Она услышала его крики ещё на подходе. Не крики безумия, а крики чистого, животного ужаса. Когда она распахнула дверь, её глазам предстало зрелище, от которого кровь стыла в жилах.       Стены палаты были зеркалами. Но не обычными. В каждом осколке, в каждом отражении был он. Но разный. В одном — Драко в мантии Пожирателя, с сияющей Тёмной Меткой, с лицом, искажённым жестокостью. В другом — он, маленький и испуганный, прижимался к стене, заливаясь слезами. В третьем — он стоял на коленях перед призраком Дамблдора с лицом предателя. В четвёртом — лежал мёртвый, с пустыми глазами.       И все эти отражения кричали. Оскорбляли друг друга. Обвиняли. Пожиратель кричал трусу, что он опозорил имя. Трус кричал убийце, что тот отнял у него жизнь. Убийца смеялся над мёртвым.       А в центре этого безумия, на полу, сидел настоящий Драко. Он сжимал голову руками и раскачивался, пытаясь закрыться от этого хора своих собственных ужасных воплощений. Его тело било в конвульсиях, из горла вырывались хриплые, надрывные звуки.       «Химера» наносила ответный удар. Она выставила против него всю его боль, весь его страх, все его «я», которые он ненавидел и которыми он был.       Гермиона стояла на пороге, и её охватил парализующий ужас. Она не могла разбить зеркала. Это было бы равноценно уничтожению части его самого. Она не могла его успокоить — он был слишком глубоко.       И тогда она вспомнила. Вспомнила, как он защитил её. И поняла, что должно делать.       Она вошла в палату. Зеркала тут же обратились на неё. Пожиратель зарычал. Трус забился в угол своего отражения. Убийца ухмыльнулся.       Она подошла к первому зеркалу — с Пожирателем.       — Я вижу тебя, — тихо сказала она отражению. — Я вижу твой гнев. Твою боль. Я не предам тебя.       Отражение Пожирателя замерло, его маска ярости дрогнула.       Она перешла к следующему — к испуганному мальчику.       — Я вижу тебя, — её голос был тёплым и твёрдым. — Я вижу твой страх. Ты мне нужен.       Мальчик в зеркале поднял на неё заплаканные глаза.       Она обошла все зеркала. Каждому искажённому отражению, каждой части его разорванной души она говорила одно и то же.       — Я здесь. Я вижу тебя. Всех. Я не предам тебя. Ты мне нужен.       Она не выбирала, какое отражение «правильное». Она принимала их все. Все его «я» — и жертву, и палача, и труса, и убийцу. Потому что всё это был он.       Она подошла к настоящему Драко, всё так же сжавшемуся в комок на полу, и опустилась перед ним на колени. Она не касалась его. Она просто была там.       — Я здесь, Драко, — сказала она, глядя прямо в его безумные, полные ужаса глаза. — Я вижу тебя. Всего. И ты мне нужен. Таким, какой ты есть.       Он смотрел на неё, и сквозь пелену безумия в его взгляде пробивалось что-то — узнавание? Надежда?       И тогда зеркала начали меняться. Отражения не исчезали, но их яростные гримасы смягчались. Они перестали кричать и стали просто... смотреть. Смотреть на неё. А потом — друг на друга.       Пожиратель посмотрел на плачущего мальчика. Убийца — на свой труп. И в этом взгляде не было уже ненависти. Было... понимание. Признание.       Один за другим, отражения начали растворяться, сливаясь в одно. Исчез Пожиратель, исчез трус, исчез убийца. Остался только он — Драко Малфой. Не идеальный, не цельный, но... принятый. Принятый ею. И, возможно, впервые — принятый самим собой.       Зеркала исчезли, обнажив голые стены палаты. Драко медленно разжал руки и упал на пол, полностью истощённый, но уже не бьющийся в конвульсиях. Его дыхание выравнивалось.       Гермиона сидела рядом, её собственная боль в плече вдруг утихла, сменившись всепоглощающей усталостью и странным, горьким миром.       Он не открывал глаза, но его губы шевельнулись.       «Никто... никогда...» — он не договорил, снова погружаясь в сон. Но на этот раз — в нормальный, исцеляющий сон.       Она осталась сидеть на полу, прислонившись к его кровати, и поняла, что перешла точку невозврата. Она не просто его целитель. Она стала частью его экосистемы. Его сражение стало её сражением. Его демоны — её демонами.       И когда на рассвете в палату вошла дежурная целительница и увидела их — спящего пациента и сидящую на полу возле него Гермиону Грейнджер с лицом, на котором застыла смесь нечеловеческой усталости и странного, почти святого спокойствия, — она ничего не сказала. Просто покачала головой и тихо закрыла дверь.       Некоторые вещи были выше любого протокола. Выше любого понимания. Это была просто правда. Горькая, неудобная, но, правда.