Глава 36: «НЕСОВЕРШЕННОЕ СОВЕРШЕНСТВО»

      Несколько месяцев странного симбиоза превратили Западное крыло из лечебницы и убежища в нечто иное. Теперь это была лаборатория, салон и гнездо одновременно. Воздух по-прежнему пах старыми книгами и дымом камина, но к этому запаху добавились нотки дорогого чая, который Драко снова мог церемониально заваривать, и едва уловимый аромат спокойствия.       Их дни были ритуалом. Утром — работа. Гермиона заканчивала свой монументальный труд, который она озаглавила: «Случай М-9: Посттравматический ментальный конструкт «Химера» — от сопротивления к интеграции. Новая терапевтическая парадигма». Драко был её первым читателем, редактором и самым язвительным критиком.       — «Гипертрофированная реакция психики», — читал он вслух, развалившись в кресле с её черновиком. — Ужасно сухо, Грейнджер. Ты же сама писала, что это была поэзия. Почему бы не назвать это «Рождение мифа из душевной раны»?       — Потому что это научная работа, а не роман, — парировала она, не отрываясь от своего пергамента.       — Наука, лишённая поэзии, — это просто бухгалтерия, — флегматично заметил он. — А моё безумие заслуживает большего, чем скучные отчёты.       Он шутил. Шутил о своём безумии. Это было, пожалуй, самым большим чудом. «Химера» не исчезла. Она стала тихим собеседником, источником странных инсайтов и той самой «жестокой мудрости», о которой они говорили. Иногда его взгляд затуманивался, и он произносил что-то вроде: «Сова сегодня молчит, она высиживает новую мысль». И Гермиона уже не пугалась, а просто кивала, зная, что его подсознание работает над какой-то сложной задачей.       После обеда они гуляли по заброшенному саду. Драко, к своему собственному удивлению, начал проявлять интерес к садоводству. Правда, его методы были своеобразными.       — Это не сорняк, — заявил он как-то раз, указывая на какой-то жалкий побег. — Это упрямая воля жизни, пробивающаяся сквозь удушающий порядок. Оно должно остаться.       Гермиона только покачала головой, скрывая улыбку. Малфой-естествоиспытатель был зрелищем забавным.       Вечерами они читали, или играли в шахматы (он снова начал обыгрывать её, что вызывало у неё раздражение, а у него — самодовольную ухмылку), или просто молча сидели у камина. Их физическая близость стала такой же частью ритуала, как и всё остальное — не взрывной страстью, а глубоким, доверительным соединением, способом проверить, что они оба ещё здесь, ещё настоящие.       Именно в один из таких вечеров, когда они лежали в постели, прислушиваясь к тому, как догорают поленья, Гермиона нарушила тишину вопросом, который витал в воздухе все эти месяцы.       — А что мы такое, Драко?       Он повернулся на бок, подперев голову рукой. В полумраке его лицо было загадочным.       — А чем мы должны быть, по-твоему? — переспросил он, уклоняясь, как всегда.       — Не отвечай вопросом на вопрос. Мы... мы вместе. Но что это? Я — твой врач. Ты — мой пациент. Мы... любовники. Мы — соавторы. Мы — смотритель и обитатель этого крыла. Моя голова идет кругом от этого.       — Зачем нужны ярлыки? — он провёл пальцем по её плечу. — Они созданы для того, чтобы упрощать реальность. А наша реальность, моя дорогая, невероятно, прекрасно сложна.       Он помолчал, его палец замер.       — Ты думаешь, если бы не «Химера», мы бы когда-нибудь... сели за один стол? Не то чтобы убили друг друга?       — Нет, — честно ответила она. — Я бы прошла мимо. Ты бы прошёл мимо. Мы были бы слепы.       — Вот видишь, — в его голосе прозвучала странная нежность. — Она была нашим слепым поводырём. Она свела нас в аду моего разума и дала нам шанс найти друг в друге не врага, а... сообщника. Разве это не прекрасно?       Она рассмеялась, коротко и горько.       — Это ужасно. И прекрасно одновременно. Только мы могли построить отношения на руинах заклятья, призванного уничтожить одну из сторон.       — Мы Малфои, дорогая, — он сказал это с лёгкой, почти пародийной высокомерностью. — Мы специализируемся на том, чтобы делать прекрасное из ужасного. Наше состояние на этом построено. Почему бы не построить на этом и наши отношения?       В его тоне была шутка, но в словах — горькая правда. Их связь была аномалией, ошибкой системы, чудом, рождённым из насилия и боли. И, тем не менее, она была прочнее любого «нормального» союза, который она могла представить.       На следующее утро Гермиона поставила точку в своей работе. Последняя фраза звучала так: «Пациент М-9 не является «здоровым» в общепринятом медицинском понимании. Он является целостным. Его сознание, интегрировав травматический конструкт, обрело новую, уникальную архитектонику, где логика и метафора, боль и исцеление, прошлое и настоящее сосуществуют в хрупком, но устойчивом равновесии. С клинической точки зрения — это случай выдающейся терапевтической ремиссии. С человеческой — это пример невероятной силы духа, сумевшего не сломаться под грузом немыслимого насилия и найти путь к сложному, но подлинному «Я».       Она отложила перо. Дело было закрыто. Драко Малфой как пациент больше не существовал.       И именно в этот момент, когда она сидела, глядя на исписанные листы, её охватила внезапная волна тошноты. Она была слабой, быстро прошедшая, но знакомая. Слишком знакомая. Она замерла, мысленно прикидывая даты. Сердце ушло в пятки, а потом подскочило к самому горлу.       Беременность. Возможность, о которой она в этой сумасшедшей жизни с ним просто не позволяла себе думать.       Она ничего не сказала. Не сейчас. Слишком многое нужно было осмыслить. Что это будет значить для него? Для их шаткого, идеально-неидеального мира? Не станет ли это для него новым ярмом, новой ответственностью, которая обрушит хрупкий баланс его разума?       Она стала наблюдать. И заметила странное. В последующие дни Драко стал... задумчивым. Не в смысле ухода в себя, а скорее, более сосредоточенным. Он мог подолгу смотреть на неё, а когда она ловила его взгляд, он не отводил глаз, а смотрел с каким-то новым, непроницаемым выражением.       Он стал более внимательным. Как-то раз, когда она потянулась за тяжёлым томом, он опередил её и переставил книгу с таким видом, будто совершил нечто само собой разумеющееся.       — Я не хрустальная ваза, — огрызнулась она.       — Нет, — согласился он. — Но, возможно, нечто гораздо более ценное.       Как-то вечером, через неделю после её догадки, они ужинали в маленькой столовой. Драко был необычно молчалив. Потом он отпил вина и поставил бокал с таким звонким стуком, что Гермиона вздрогнула.       — Я должен сделать одно признание, — начал он, глядя на пламя свечи. — «Химера»... она даёт мне не только метафоры. Иногда... ощущения. Смутные. Как... эхо ещё не прозвучавшего звука. Или тень от предмета, который ещё не отбрасывает тени.       Гермиона замерла, чудом проглотив кусочек мяса и не подавившись.       — И что же она тебе «нашептывает»? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Он поднял на неё взгляд, и в его серых глазах плясали огоньки — и ясности, и того самого, старого безумия.       — Она шепчет, что в наших с тобой владениях скоро появится... новый обитатель. Маленький. И, я надеюсь, не такой крикливый, как мандрагоры в оранжерее.       Он знал. Чёрт возьми, он знал. Через эту проклятую, прекрасную «Химеру», через их ментальную связь, через простое, животное чутьё — он знал.       Она не могла ничего сказать. Просто смотрела на него, чувствуя, как её щёки горят.       — Не смотри на меня так, Грейнджер, — он откинулся на спинку стула, и на его губах играла та самая, старая, надменная ухмылка, но сейчас в ней была лишь нежность. — Ты действительно думала, что сможешь скрыть нечто столь... фундаментальное, живя под одной крышей с тем, чей разум научился чувствовать шестерёнки в механизме реальности?       — Я... я не была уверена, — прошептала она.       — А я — да, — сказал он просто. — С того момента, как ты в пятый раз за утро побежала в уборную, с выражением лица, словно ты собиралась швырнуть в кого-то заклятье.       Он встал, обошел стол и встал перед ней на одно колено.       Это было так нелепо и так величественно одновременно. Он, Драко Малфой, в изысканном домашнем халате, стоял на колене на персидском ковре в их личном крыле сумасшедшего дома, а она сидела в простом платье, с руками, испачканными чернилами, и с ребёнком, о котором ещё никто не объявлял.       — Гермиона Джин Грейнджер, — начал он с преувеличенной торжественностью. — Ты уже являешься моим личным психомантом, повелительницей моего безумия, хозяйкой половины моего некогда величественного, а теперь причудливо обустроенного поместья и, что самое главное, — приручившей самого Дракона.       Он сделал паузу, и его глаза блеснули.       — Но, как мне кажется, этого недостаточно. В свете последних событий... а именно, предстоящего появления наследника, который, я надеюсь, унаследует твой ум и мою... проницательность, было бы как минимум невежливо не предложить тебе оформить наши странные отношения официально.       Он взял её руку. Его пальцы были тёплыми.       — Итак. Не желаешь ли ты сделать меня самым счастливым, самым безумным и самым осознающим это безумие мужчиной на свете и стать не просто всем вышеперечисленным, но и моей женой? Чтобы наш ребёнок не рос в атмосфере благородного греха, а мог с гордостью заявлять, что его родители — просто два чудака, которые сошлись во тьме и решили зажечь в ней свой собственный, немного кривой, но ни на чей не похожий свет.       Слёзы текли по её лицу, но она смеялась. Смеялась сквозь слёзы над этой нелепой, прекрасной, единственно возможной церемонией.       — Это ужасное предложение, — выдохнула она.       — Я знаю, — он сиял. — Но оно наше.       — Ты используешь моего ещё не рождённого ребёнка для шантажа.       — Это не шантаж, это стратегическое планирование. Кровь Малфоев, ничего не поделаешь.       Она смотрела на него — на этого сложного, сломанного, прекрасного человека, который стал её судьбой. Её безумием. Её домом.       — Да, — сказала она просто. — Чёрт возьми, да.       Он улыбнулся — по-настоящему, широко, без тени былой язвительности или боли. Потом поднялся, притянул её к себе и поцеловал. Это был поцелуй, в котором было всё: и боль прошлого, и надежда будущего, и странная, ироничная радость настоящего.       Когда они наконец разъединились, он посмотрел на её живот с комической задумчивостью.       — Надеюсь, он не унаследует мою склонность к многословию. Одно дело — слушать мои монологи, другое — воспитывать моего клона.       — Если унаследует мой характер, то быстро поставит тебя на место, — парировала она, вытирая слёзы.       — Боги, — он притворно содрогнулся. — Наследник с твоим умом и моей проницательностью? Мир не готов к такому.       Они стояли, обнявшись, в центре комнаты, и их смех смешивался с треском камина. Они не были идеальными. Они не были нормальными. Он — не исцелённый принц, она — не прекрасная спасительница. Они были двумя половинками странного, треснувшего сосуда, склеенного золотом безумия и упрямства. И в этом несовершенстве заключалось их совершенство.       Их ребёнок, подумала Гермиона, будет самым обычным чудом. Рождённым не вопреки, а благодаря. Благодаря «Химере», боли, борьбе и той странной, невероятной любви, что сумела прорасти сквозь толщу льда и пепла, как тот самый упрямый побег в саду, который Драко запретил вырывать.