Часть единственная

Перегрузка. Много информации. Больно. “Раскалывается голова.” Комплекс Второй Вавилонской башни поврежден. Подсчет нанесенного ущерба… на данный момент подсчет невозможен. “Когда все пошло не так?” Мы не смогли его сдержать. Отлаженная постоянными проверками и непрерывной работой, контрольная система Бабель-1 выполняет ровно то, что задано выполнять при внештатной ситуации. Но запланированные команды перебиваются сторонним вмешательством. “Ничто не предвещало беды. Как такое могли допустить?” Мы посягнули на то, что не должны были создавать вообще. Это расплата. “Что мы скажем людям теперь? Пресса будет задавать вопросы.” Наверное, и некому больше говорить. Разве не разрушился весь Вавилон-2? Попытка перекрытия исходных команд голосовым управлением. Уровень доступа: оператор. В перекрытии команды отказано. Еще остались живые операторы? На что реагирует Бабель? “Вероятно, на ваш голос. Моих сил на команды не хватит точно.” Но я не могу говорить. Ангельский корпус отрезал мне голову. На неопределенное время в размытой темноте наступает тишина. Живых людей в Вавилоне наверняка уже нет. Голоса, на которые по непонятной причине реагирует система комплекса, оказываются мыслями агонизирующих сотрудников. Вы все еще слышите меня? “Да. Хоть и не понимаю, как. Полагаю, и вы, и я должны быть мертвы.” Возможно, запущен двигатель. Возможно… еще что-то удерживает наше сознание внутри. “Полагаю, ответить мог бы только Эрнстманн. Когда я еще видел, он был жив.” Эрнстманн жив? Выполняется поиск администратора. Проверка систем наблюдения завершена на один процент. Не обнаружен. Продолжаю поиск. Зафиксировано повреждение хранилища данных, отсек В. Заблокировать доступ? Да или нет. Перекрытие команды администратора. Доступ в отсек управления разрешен. “Что происходит?” На мониторе с некоторым запозданием появляется размытое, подрагивающее изображение. Окружение все еще ощущается затуманенным и неопределимым; очень тяжело воспринимать себя как разум без тела. Весьма смутно происходящее напоминает абсурдный сон — только теперь не получится уже себя ущипнуть, чтобы проверить это. Кожа буквально расплавилась, если воспоминания верны. Зафиксировано повреждение контрольного модуля. “Как это возможно?” Мы напрасно полагали, что сможем удержать. Повреждена система сдерживания и безопасности. “Кого удержать?” Созданное нами восстало против нас. Они поняли. Высокая человекоподобная фигура размашисто бьет по системному блоку. Методично, спокойно. Как по команде. Память утрачена. “Что они поняли? Кто?” Изображение на камере дрожит и пропадает. Утрачено. Нет доступа. Утрачено. Вынужденное отключение. Больно. Перезагрузка… Пусто. “Я знаю суть Вавилона.” Непривычно звонкий и четкий голос перекрывает и мысли, и звуки, и все, что еще способно воспринимать окружающее. Однако ассоциация голоса и образа возникает сразу. “Мы не удержали его.” Да. На самом деле, мы никогда не смогли бы удержать Варахиила. * * * “Ты не человек. Твоя удача не быть человеком.” “Я… не человек?” “Человек слаб. Зависит от тела.” Маломощный разряд проходит по выдернутому из стены кронштейну, к которому приплавлена длинная белая рука. Конечность рефлекторно сжимается и разжимается. “Ты не человек,” — повторяет голос Варахиила. Переплетение проводов вокруг металлического скелета, очень отдаленно похожего на устойчивую конструкцию, действительно трудно назвать человекоподобным. Оплывшие вокруг железа куски кожи и зажатые между поворотными механизмами кости только увеличивают ощущение неестественности всего происходящего. Возможно, это все еще действие непонятной, но явно присутствующей аномалии. Разум, который при жизни был пресс-секретарем Вавилонской башни, все еще пытается принять происходящий вокруг абсурд. И дается это принятие с трудом. “Ведь, по сути, умерло только тело? Можно воскреснуть через что-то еще?” “Тебе будет подарена жизнь.” По сплетению металла и налипших на него органов снова проходит разряд. И, что неожиданно, с этим разрядом появляется разрывающая боль. Как будто бы кто-то пытается расплавить уже не только тело, но и разум. “Но нужно ее впустить.” “Кого..?” “Впусти.” Через раздирающий звон и нестерпимое давление угадывается голос — сначала сломанный, надтреснутый, будто бы едва пробивающийся через помехи и нарастающий гул. Постепенно звуки становятся более знакомыми, в некоторой мере даже привычными. “... для того, чтобы помогать в работе Вавилона… “ “Это Бабель-1? Она еще работает?” “... чтобы построить рай.” “Впусти ее.” “Впусти ее,” — вмешивается отрешенный голос. В этих интонациях угадывается тот, кто говорил о своем обезглавливании. “Впусти меня. Я помогу.” Мысли перепутываются, обрываются и продолжаются не с того места, где заканчивались. Голоса Варахиила и Бабель ощущаются напирающими, подавляющими. Не остается ни сил, ни возможности им возражать. И постепенно их слова начинают обретать смысл. “Вавилон создает идеальный мир.” “Ты ведь хочешь увидеть рай?” “Вавилон поднимется.” “Мы построим рай.” “Мы к этому шли,” — вторит им смирившийся голос, — “и нам остается только это принять. Соглашайся.” “Ты ведь ищешь Творца,” — вдруг говорит Варахиил, — “ты зовешь его.” “Ты ищешь Спасителя. Он близко.” “Творец удерживает Вавилон.” “Спаситель приведет человечество в рай.” “Твой голос направит Творца.” “Мы защитим Спасителя.” “Эрнстманн выжил,” — объясняет потерявший человечность голос, — “он все еще существует. Он пережил апокалипсис.” “Как это возможно?” “Разве это имеет значение? Мы все еще можем помочь Вавилону. Разве не в этом смысл того, что мы еще здесь?” Боль отступает постепенно, мысли упорядочиваются в стройную череду. Вся жизнь, которую удается вспомнить, так или иначе связана с Вавилонской башней. Вавилон должен возвышаться над остальным миром; сиять маяком надежды; и, что важно, мир должен в это верить. Вавилон еще существует. Эрнстманн еще жив. Эрнстманн все еще имеет значение. Нельзя покидать Вавилон. Время еще не пришло. “Ты не человек.” “Кто же я тогда?” “Ты голос великой Вавилон.” * * * Запуск системы Бабель… успешен. — Здесь жарко. “Это твоя награда.” Перекошенная металлическая фигура, состоящая из сплавленных между собой опорных конструкций и человеческих останков, неуклюже содрогается, как если бы это был человек, которого неожиданно будят. — Я не могу распознать вас. “Тебе не нужно. Просто слушай меня.” — Не нужно. Слушаю. “Теперь ты живешь.” Движения, поначалу походившие на неосмысленные конвульсии, становятся плавнее. Подвижный кронштейн, ранее бывший опорой для одной из камер, оборачивается вокруг своей оси. Почти как шея. — Что это такое? — закрепленная камера определяет очертания человеческой руки, отслеживает ее движения. Рука должна принадлежать человеку. Но крепится она почему-то к металлической опоре. Которая поддается управлению. “Это твой скелет. Скелет — это основа.” — Основа для чего? “Для твоей новой жизни.” Ощущение того, как основу, скелет, что-то обволакивает, определению не поддается. Вязко, тесно. Однако, вместе с этим, начинают поступать новые сигналы об окружении. Новая оболочка увеличивает восприимчивость. “Теперь ты сможешь чувствовать. Ты станешь лучшей версией себя.” — Назовите актуальную версию. Раздается короткий звонкий смешок. Головную опору обвивает толстый блестящий кабель. “Ты — великая Вавилон.” — Я великая Вавилон, — повторяет машина искаженным голосом. “Ты правишь останками мира.” — Под моим управлением мир станет раем, — уверенно отвечает Вавилон. “Ты хранишь доступ к Творцу.” — Я охраняю Спасителя. Головная камера фиксирует движение, но отражаются лишь помехи. На одно мгновение изображение застывает, и определяется темная ангелоподобная фигура. “Кто ты?” — Я великая Вавилон, — незамедлительно отвечает машина. Фигура тут же исчезает. “Верно. Ты заслужила подходящее для тебя лицо.”