Часть 1

Звякнул ключ, скрипнули петли, и в лицо ударил затхлый запах пыли и залежавшейся одежды. Он должен был зайти ещё два месяца назад. Дазай замер в дверном проёме. В золотистом свете коридора летала серебряная пыль. В темноте он разглядел, как сквозь прорези прикрытых жалюзи с кухни вливалось бело-голубое небо. Было тихо. Очень тихо. Он отсчитывал внутри себя непостоянные, его собственные секунды и минуты – мимолётные, как случайные неловкие касания незнакомцев в общественном транспорте в скудные поздне-вечерние часы. Искренний. От слова «искра»? Для Него – точно. Дазай глубоко вздохнул, задержал дыхание и сделал первый шаг. Каблук одиноко-звонко стукнул о ламинат и невыносимым, пустым эхом залил всё пространство небольшой квартиры. Дазай застыл, не в силах сделать ещё один шаг. «Уйти, - подло мелькнуло в его голове, - Уйти и не оборачиваться». - Не могу, - сипло ответил он, перекрикивая тишину одиночества своей – холодной, привычной – тишиной. «Вернёшься потом, - Голос забрался длинными тощими пальцами под рубашку, растекаясь по груди болотной илистой водой – запахло дягилем. - Отложим на потом». - Дольше нельзя, - сказал он ещё тише, чем прежде, и честно не услышал себя. Заскользили жемчужинами под рёбрами секунды-минуты, перекатываясь, словно волны, – одна на другую, мелко и искристо. Он опять забыл дышать. Ещё один шаг. Бессмысленное, идеально мёртвое эхо шагов. Шаг за шагом. Жемчужина за жемчужиной. Не дыша. Дазай медленно закрыл за собой дверь, оставшись один на один с разрывающей барабанные перепонки тишиной и тухло-сладким ароматом горького дягиля. Где-то осколками прорывалась жизнь и сине-ледяная белизна зимнего неба. Он нарочно не открывал жалюзи. Темнота давила, напоминала о смерти. Не зная, куда себя деть и с чего начать, он невольно провёл рукой по стене. Тихий, грустный шелест. Горький, как дягиль. Сладковато-пряный, как дягиль. Пророс в лёгких и жёг горло зелёными цветами с янтарным налётом. Дазай хотел пройти через кухню в спальню, но не смог зайти – дверь была приоткрыта, и через неё он слышал обнадёживающий, словно всё ещё живой, родной запах – тонкий, невесомый, как дорогой парфюм. Искрами строчил ленту до не заправленной постели. Он упрямо отвернулся, бездумно сделал несколько шагов вперёд и наткнулся на холодильник. «Да, - своим голосом подумал он, - Холодильник. Надо проверить». Дверь поддалась со второго раза с тихим характерным хлопком. Дохнуло искусственным холодом и пластиковой чистотой. Дазай пару мгновений неотрывно глядел на решётчатые полки, а затем горько – дягиль обжёг края губ – улыбнулся. - Ты даже здесь ничего не оставил. Он закрыл гудящую пустоту. Шкафы. В шкафах могло что-то остаться и испортиться. Он судорожно проверил единственный шкафчик – тускло блеснуло мутно-белое стекло кружки и края двух тарелок. Залез в комод – звякнул набор дешёвых приборов. Проверил мусорку – пустой чёрный пакет с одной-единственной фаянсово-голубой этикеткой из-под бутылки воды. Ничего. Он неуверенно направился в уборную и нехотя щёлкнул выключателем. Над головой зажужжало – противно – болезненный зеленовато-жёлтый свет брызнул в узкое пространство. Дягиль съёжился, а затем распустился с новой силой. На краю раковины небрежно – прохладный след застыл на ручке – лежала использованная бритва. Дазай заметил белесые пенистые подтёки вокруг неё. Из зеркальной дверцы на него упала пустая бутылка крема для бритья. В углу стоял засохший крем для рук, испортившийся ещё четыре года назад. С оливковым маслом. Осаму трепетно коснулся кончиками пальцев синей бритвы, боясь сдвинуть её с места. Прижёг кисло-сладкий сок дикой зори на губах подушечками пальцев. В голову ударил пряный аромат. Он едва улыбнулся – губы дрожали. С минуту он стоял, не двигаясь. В идеальной плоскости зеркала, оттеняемой застывшими в пыльной статичности пятнами, виднелась полумёртвая тень – отражение, такое же пустое и бессмысленное, как его повязка на глазу. - Одасаку, ты хочешь узнать, почему я закрываю один глаз? Плавное движение – словно шёлк соскальзывает со стола; а может, просто его воображение, – Он пожимает плечами. - Наверняка есть причины. Звон разбитого стекла, перекатывающегося под каблуками по асфальту – Дазай смеётся и его передёргивает от собственной искусственности. - Я как-то прочитал в одной книге – не помню, правда, в какой – что был когда-то один молодой командир, который носил повязку на глазу. Взгляды его подчинённых, которые были старше по возрасту, цеплялись за неё, и его юность никто не замечал. Он носил повязку просто потому, что она придавала ему какой-то загадочности и солидности. - Иными словами, ты носишь её по тем же причинам? - Возможно, - Дазай не улыбался. – Я пока сам не разобрался. Просто как оправдание я вспоминаю только эту историю. - Тебе идёт. Осаму отстал, Ода сделал пару шагов и только потом остановился. - Повязка? - История. Лично мне больше нравится, когда оба твоих глаза открыты. Он уйдёт. Обязательно уйдёт. И больше никогда не станет закрывать лицо. Дазай сглотнул – дягиль обжигал лёгкие, отдавая привкусом чужой искристой крови на руках. Тепло и горько. Только слёзы не идут. Он снова набрал воздуха в грудь. Хотел было выкинуть оставшуюся тривиально лежать использованную бритву, но рука застыла в воздухе – и опять жемчужины под рёбрами, гравий отчаяния. Осаму со злостью, затравленной под кости, схватил бутылку и крем – зашумела кухня, – он остановился перед приоткрытыми створками, меж которых островком белела постель. Руки сами смахнули с плеч плащ. Туфли зазвенели каблуками где-то под столом, задевая носками ножки табурета. Дазай зачем-то плотно закрыл дверцы. Маркизетовые шторы впускали тусклый, прочищенный сонливостью свет – не так дико и одиноко, как на кухне. Интересно, почему он здесь повесил шторы, а на кухне жалюзи? Осаму усмехнулся и мотнул головой. С кухни открывается вид на главную улицу. Окна спальни упирались в тупик. Странно, но здесь словно продолжала сотрясаться в судорогах жизнь. Вяло, по углам, прячась, как молодые любовники в подворотнях. Дазай сипло усмехнулся – тут его вульгарность прорывалась особенно сильно. Никакой храм не смог бы вытрясти на поверхность его чернь, как эта комната. Может, поэтому он продолжал приползать к Нему? Дазай подошёл к футону. Опустился на колени. Неуверенно протянул ладонь к распахнутому одеялу, и снова ему не хватило духу прикоснуться. Никогда не хватало. Тогда они сидели одни. Бармен ретировался из-за стойки сразу после того, как разлил им выпивку, а Анго не было давно – уже без малого три часа. И не будет больше. Так долго. Мысли обрывались, а порой тянулись до бесконечного долго и тонко, стачиваясь в формах слов. Дазай всё не умолкал – знал, что, как только замолчит, станет говорить правду. Ода не настолько хорошо знал его, чтобы различить флёр притворства в каждом, даже пьяном, движении. Наверняка думал о том, что Дазай просто так его не отпустит. Знал бы он, что Осаму с удовольствием отправил его в вольное плавание – стоило только намекнуть, и он мог сделать всё. Абсолютно. До крайних мер. Проблема была только в том, что Ода не просил. И не намекал. И не доверял. В этот момент Дазай заметил, что молчит. Он забыл, о чём говорил, и, на самом деле, вообще не следил за монологом. Помнил только, что рассыпал бессмысленные глупости, которым Ода чутко внимал, хоть и не смотрел в его сторону. Дазай зацепился взглядом за загорелую шею и рыжую прядь, почти касавшуюся воротника чёрной рубашки. Он очень хотел остановиться, но не смог. Ода с удивлением посмотрел ему прямо в глаза, когда Дазай тяжело опустил руку на его запястье, бережно сжимая. На секунду им обоим показалось, что что-то не так. Осаму знал, что именно, поэтому закрыл глаза и пусто засмеялся. Момент испарился. Ему снова не хватило духу пойти до конца. Осаму двумя пальцами расправил складку на краю пододеяльника и заправил постель, почти не касаясь белых покрывал. Скрутил и затянул верёвками футон. Безупречный. Совершенный. Светоч. И Дазай на его фоне был темнее чёрного. На самом деле, ему этот контраст даже нравился. Он направился к шкафу и сразу пожалел о том, что открыл его. Привкус был везде. Его привкус. Дазай буквально мог потрогать Его руками. Дыхание перехватило. Осаму снял с вешалки одну рубашку. Белая. В полоску. И пахнет Им. Так легко представить Одасаку в ней. Дазай улыбнулся и, не осознавая, что делает, прижал воротник к лицу. Тканевая этикетка, словно дразня, кольнула нижнюю губу складками. Дазай прикусил её, глубоко вдохнул родной запах и мелко затрясся от смеха. Он отдалённо слышал чей-то плач. Жалобный, горький, как дягиль, пронизавший всё его существо. Так звучала скорбь. И страх потерянного в толпе ребёнка. Ему невольно стало жалко плачущего, хотя способность кому-то сострадать он вытравил из себя уже давно. Только когда полосатая ткань в его руках вдруг обмякла, он понял, что слышал собственные рыдания.