Часть 1

Хитоши не владеет многим. Он живёт в чужом доме, спит на чужой кровати, носит одежду, которую ему принесли чужие родители. Каждый клочок привязанности, который он получает — похлопывание по плечу, рассеянная взъерошенность в его непокорных волосах — предназначено для кого-то другого. Хитоши — это призрак, сотканный из плоти и горечи, проскальзывающий сквозь трещины системы и тихо несущийся по жизни. Он владеет не многим, но своим разумом… Его разум принадлежит только ему. Его тело на самом деле — не важно. Его кожа — лоскутное одеяло небрежности, сотканное из бессонных ночей, онемевших синяков и внутреннего избегания солнечного света. Его мышцы практически не существуют, потому что вы должны выкладываться, чтобы они были. Иногда он забывает поесть. Ему повезло, что дыхание происходит автоматически, так как иначе он мог бы и забыть об нём. Но его разум — это совсем другая история. Его разум — это крепость, где все воспоминания хранятся методично, а мысли упорядочены по степени важности. Внешне Хитоши выглядит, как разваливающееся месиво — так оно и есть — но внутри он ничем не отличается от параноидально дотошного человека. Его проклятая причуда не зря называется «промыванием мозгов». Он контролирует других, а не наоборот. Разум Хитоши принадлежит ему и только ему. И он может сказать, когда там происходит что-то подозрительное. В глубине его сознания что-то зудит. Какая-то чужеродность терзала его мысли, таилась в темноте подсознания. Призрак гнездился в его снах, шныряя вокруг, осторожно, почти незаметно Невидимо. Хитоши замечает. И он не рад открытию. Его тело может погибнуть, но никто — никто — не имеет права вторгаться в его разум. — Перестань прятаться и выйди, — твёрдо говорит он зуду. Зуд утихает. Дрожит от неуверенности. В конце концов, решает свернуться калачиком, как бы растворяясь в слоях его мозга. В этом нет никакого смысла. Хитоши знает, что он там. Он также понимает, что это. Не совсем его природу, но это был с ним с тех пор, как жестоко умер… Всемогущий. Конечно, это связано с тем, что дал ему герой. Или это, или его разум наконец сломался. Он говорит: «выходи», — и у зуда нет другого выбора, кроме как подчиниться. Когда Хитоши приказывает, даже мысленные конструкции должны подчиняться его причудам. Зуд фыркает. — Напористый, а? *** Мир был разбит вдребезги. Осколки зданий, осколки тел, осколки умов. Так вот, как выглядело настоящее, непреодолимое разрушение. След сломанных костей и разбитых домов, фон панических криков и оцепенелой тишины. Хитоши должен был бежать. Именно так поступали разумные гражданские, когда сражались два титана. Они бежали, спасая свои жизни, и позволили квалифицированным людям справиться с хаосом. Но квалифицированные люди уже были там, и хаос не прекращался. Где-то рядом с Хитоши упала звезда и больше не взошла. Звездой был «Всемогущий», и ребёнок внутри Хитоши кричал: «Не Всемогущий, не Всемогущий, не Всемогущий», — в глубине души он был таким же, как и все люди. Он обожал главного героя и страстно желал стать таким же, как он. Хитоши побежал. *** Её зовут Нана. Шимура Нана. У неё озорная улыбка с ямочками на щеках и живыми глазами, чёрные волосы до плеч и костюм героя, натянутый на мускулистые мышцы. Кроме того, она очень, очень даже мертва, и была мертва последние тридцать лет. На её костюме зияла уродливая дыра возле живота, а белая верхняя юбка была испачкана пятнами крови. — «Шимура Нана погибла при ещё не выясненных обстоятельствах», — читает через плечо Хитоши паразит разума. — Ух ты, выглядит чертовски зловеще, ха? Хитоши в отчаянии закрывает ноутбук, глядя на бесстыдно ухмыляющуюся женщину, сидящую на его столе. — Ты не очень-то мне помогаешь. — Прости, прости! — она хихикает, и в её голосе нет ни капли сожаления. — Для меня это тоже в новинку, понимаешь? В первый раз происходит что-то подобное, ха-ха! Хитоши хочется биться головой о стол, пока не забудет о зуде и всё не вернётся на круги своя. По крайней мере, того, что считалось нормальным. — Что именно «что-то подобное»? Шимура склонила голову набок и задумчиво нахмурилась. — На самом деле, очень много «что-то». Это первый случай, когда текущему пользователю удалось не только заметить бывших пользователей, но и вытеснить их. Это также первый раз, когда Один За Всех был отдан абсолютному слегка подозрительному незнакомцу. Без обид. — Ничего, — отвечает Хитоши, устало протирая глаза. — Ты собираешься объяснить, что такое Один За Всех, или как? «Пользователи», сказала она. Подразумевая, что она не единственная, кто сидит на корточках в его мозгу. Впрочем, он уже знал это. Внутри зуда спят разные осколки сознания, и это странно. Один За Всех. Один За Всех. Хитоши сейчас немного напуган. Что всё же лучше, чем состояние оцепенелой паники, в котором он застрял после инцидента со Всемогущим, о котором он категорически отказывается думать. — Хорошо. Это довольно длинная история. В принципе, Один За Всех — это причуда, которую можно передать. Тоши унаследовал её от меня и отдал тебе. Что, честно говоря, не входило ни в чьи планы. — «Тоши»? — спрашивает он, его голос хриплый и дрожащий, вместо того, чтобы «какого хрена, почему я, почему это происходит, я не хочу этого, забери это обратно, забери обратно», он действительно хочет закричать. — Всемогущий, — моргает Шимура. — Имя Всемогущего — Яги Тошинори. И он облажался. Ему давно следовало бы найти себе ученика. Вместо этого у него не было другого выбора, кроме как бросить свою ношу первому же проходящему мимо мальчишке. Мне очень жаль, что это случилось с тобой, Шинсо Хитоши. Зуд усиливается. На руках Хитоши кровь, на языке у него кровь. Она бежит по его горлу, словно ожог от обещания. — Только я был там, — говорит он ровным голосом. Причуда Всемогущего была дана ему, потому что он был близко. Хитоши не был выбран. Он просто был там. История его печального, жалкого существования. — Да, — Шимура даже не пытается отрицать суровую реальность этого утверждения. — У него было два варианта: позволить Один За Всех умереть вместе с ним, или рискнуть отдать его совершенно незнакомому человеку. Наверное, он что-то увидел в тебе? Или просто был в крайнем отчаянии. — А ты разве не была там? — он откинулся на спинку стула, бесцельно уставившись в потолок. На белой краске наклеены крошечные светящиеся звёздочки, образующие беспорядочную галактику над его кроватью. Он не был тем, кто поместил их туда. — Я же сказала тебе: обычно мы так не появляемся, — призрак, или кто она там, сидит у него на столе. — Каждый пользователь добавляет свою силу к Один За Всех, когда передают её. И при этом они оставляют… своего рода отпечаток. Кусочки души. Как бы. Во всяком случае, насколько я знаю, ты первый, кто так нагло нас вытащил. Так что — молодец! Было бы очень неприятно, если бы тебе некому было сказать, что, блять, происходит, ха-ха! Чёрт, я не должна ругаться при детях! — Я не ребёнок, — Хитоши уже очень-очень давно не был просто ребёнком. — И Все… Яги-сан тоже там? Он тычет пальцем в висок, чтобы подчеркнуть свои слова. Она пожимает плечами. — Да. Но дай ему время, хорошо? Нужно больше недели, чтобы привыкнуть к тому, что ты мёртв. У Хитоши в голове спит призрак Всемогущего. Это так безумно странно. — И сколько там пользователей? — Ты девятый. Восемь. Шимура, Всемогущий, и ещё шестеро. В общей сложности, восемь призраков преследуют Хитоши. Потрясающе. Реально потрясно. Он никогда больше не сможет мастурбировать. Если Шимура и слышит эту неуместную мысль, то не подаёт виду. — Остальные, вероятно, появятся в какой-то момент. Или нет, я не знаю. Твоя причуда делает события странными. Причуда Хитоши всегда делает всё странным. Всё, что попадётся. Всё время. По сути, это его единственная константа в жизни. Хитоши — воплощенная неловкость. Он заставляет целые комнаты сочиться от дискомфорта, просто стоя в углу. Это талант. — Что она делает? — спрашивает он, глядя на её улыбающееся лицо. — Один За Всех. — Ого, сейчас я тебя остановлю, — хихикает Шимура, протягивая руку вперёд. — Я ни хрена тебе не скажу, пока ты не приведёшь в порядок этот хрупкий скелет, который ты называешь телом. Хитоши смотрит на свои лапшеобразные руки и тощее тело. Все предыдущие болезненные воспоминания о физкультуре, пока он не сумел отмазаться от неё, всплывают на поверхность. — Блять, нет. — Блять, да. И не ругайся, чёрт возьми, — у призрака хватает наглости ругать его. Нет, не получится. — Блять, нет. — Блять, да. Ты хочешь стать героем или нет? Пауза. Примерно на секунду Хитоши снова становится тем нетерпеливым и полным надежд ребёнком, прячущимся за диваном, слушающим телевизор, хихикая про себя, когда знаменитое «я здесь!» появляется. Люди не боятся Всемогущего, он знал это. Они любили его. Если бы Хитоши стал таким же, как Всемогущий, его бы тоже не боялись. Может быть, его даже бы любили. Конечно, Хитоши сейчас не так глуп. Но. Ещё… — Хочу, — он знает, чего хочет. Шимура улыбается и показывает ему большой палец. — Тогда ты знаешь, что тебе нужно сделать. Чоп-чоп. Заставь это тело двигаться, приятель. — Нет, — решительно отвечает он. — Вы — старая леди. Не пытайся так говорить. Это просто грустно. — Эй, я не старая. Как ты смеешь! *** Где Всемогущий? Хитоши знал, что видел, как тот упал. Но всё, что он видел — это старик, костлявый и измученный, мучающийся и тонущий под тяжестью собственного костюма. Ярко-красная кровь покрывала синеву символа мира. В грудной клетке мужчины зияла дыра, которой не полагалось там быть. Ни за что. Но костюм, волосы, глаза… Невозможно. — Нет. Нет… я… мне нельзя умирать вот так, — с болью в голосе произнёс фальшивый Всемогущий, прежде чем закашлялся, выплевывая огромное количество крови. — Я всё ещё должен… всё ещё должен… Очень удачно, что Хитоши слишком рано научился бесшумно отчаиваться. Людям никогда не нравилось, когда он говорил — его голос вызывал у них беспокойство и настороженность — поэтому он заставил себя держать свои крики и вопли внутри, запертыми в том же месте, где были его улыбки. Иначе он мог бы просто расплакаться, потому что это не мог быть главный герой, символ мира, мечта Хитоши. Это просто невозможно. Фальшивый Всемогущий (или, может быть, настоящий Всемогущий, кто знает) повернул голову к Шинсо. Его голубые, расфокусированные глаза прожигали дыры прямо в его душе. —…ты. Пожалуйста, подойди сюда. Быстро. Хитоши повиновался, не задумываясь. *** Через километр Хитоши падает. Нахер всё. Он ходит на тренировки, на то, чтобы стать сильнее, и на жизнь в целом. Его лёгкие и мышцы взаимно отказывают. Он просто остаётся здесь, на траве, и не двинется с места, пока не сольётся с землей под собой. Да. Похоже, это хороший план. И Шимура может смеяться над ним сколько угодно, но у него есть новый жизненный проект, и он его придерживается. — Это, — она качает головой, уперев руки в бока, — было жалко. Серьёзно, малыш. — Пошла… ты… чтоб тебя… — он задыхается между болезненными вдохами. — Люди… без тела… не имеют права… судить… — Очень мило с твоей стороны напомнить мне о моём статусе покойника. Очень тактично. Кроме того, я хочу, чтобы ты знал, что в твоём возрасте я могла пробежать в три раза больше дистанции, не вспотев. Так-то. Это здорово. Хитоши на это наплевать. Так-то. — Да ладно тебе! Пошли отсюда! — она игриво толкает его ногой. — Иди. Прочь. Иногда причуда Хитоши срабатывает без его согласия. Уже не так часто, потому что он научился контролировать её из чистой решимости, но такое по-прежнему происходит. Он не хочет этого, но иногда контроль над голосом улетучивается, и это самое худшее. Это один из таких случаев. Он резко встаёт. Шимура ушла. — Шимура?! — он кричит громко, глупо, отчаянно. — Шимура, ты здесь? Я не это имел в виду. Нана? Нана, выходи, пожалуйста… У Хитоши нет нервного срыва, потому что срывы больше не допускаются, как и истерики или проявления печали. В глубине души его охватывает паника, и он ненавидит её. Он эмоционально зависим от призрака, сидящего на корточках его разума. Это жалко, и он жалок. — Вернись. В его сознании возникает дрожь, и Шимура снова мелькает перед ним. — Фух, — смущённо смеется она. — Это было странно! Твоя причуда, конечно, нечто! Э-эй, ты расстроен? Выглядишь так, будто вот-вот сломаешься. Он расстроен. Или что-нибудь вроде. — Я не расстроен, — он смотрит вверх. — Хорошо, — успокаивающе говорит она, кладя руки ему на плечи. Её контакт — странная вещь, между неосязаемым и реальным. Внезапно Хитоши вспоминает, что когда-то она была про-героем. И до сих пор, возможно. — Я всё ещё здесь, ясно? Давай просто пойдём домой. Дом. У Хитоши его нет. Дом — для людей, у которых где-то есть место. К кому-то. Хитоши здесь не место. Везде. Ни для кого. Он уплывает, и на потолке его сознания мерцают звёзды. *** Хитоши опустился на колени рядом, возможно-со-Всемогущим. Его штаны пропитались кровью. Кровь. Всемогущего, льющаяся из его скелетообразного тела вёдрами. Он смутно припомнил занятия по оказанию первой помощи и положил руку на рану. «Не думай, не думай об этом», — настаивал разум. И на его руках была кровь. Все говорили, что однажды у Хитоши будут руки в крови. Это было довольно забавно. Это было совсем не смешно. Кровь Всемогущего была на его руках, и он умирал, и это было не смешно. Возможно, это был худший день в жизни Хитоши. А у него было много «худших дней». — Мальчик, — произнёс Всемогущий с отчаянием в голосе вместо обычного ободряющего приветствия. — Мальчик, мне очень жаль, но… ты хочешь стать героем? Всемогущий явно был не в своём уме. Люди с таким малым количеством жидкости в венах не могут быть адекватными, чем спутанными и бредящими. Хитоши согласился. Потому что это была правда, и потому что нельзя было просто отказаться от того, что требовал от них символ мира. Особенно на последнем издыхании. — Тогда, пожалуйста. Пожалуйста, прими это. И Хитоши снова согласился. Потому что другого приемлемого выбора не было. *** Хитоши живёт с Курокавами уже семь месяцев. До сих пор они были и лучшей, и худшей приёмной семьёй, которую он когда-либо имел. С другой стороны, Хитоши — единственный ребёнок, которого они взяли, и это чертовски большое облегчение. Не то чтобы Хитоши не любил людей, но он действительно не любит людей. Особенно людей, которые оказываются такими же обманутыми и озлобленными приёмными детьми, как и он сам. Некоторые детдома, в которых он жил, были постоянной битвой за внимание, за игры, за еду — в худшем случае. У Курокавы его кормят, даже не спрашивая. Каэде-сан всегда следит за тем, чтобы его тарелка была более чем полна. Она думает, что он слишком худой. Возможно, она права. Он носит одежду, которая раньше не принадлежала, по крайней мере, двум другим людям до него. Хатори-сан каждое утро отвозит его в школу. Это вообще очень странная ситуация. У семьи Курокава он получает свою комнату. И, что ж. Он получает комнату, которая раньше принадлежала их мёртвому ребенку. Вот для чего Хитоши здесь. Он лишь жалкая замена Айко-сан. Они сказали ему, что это не так, когда он переехал, с печально маленькой сумкой на спине и недоверчивыми глазами. Они сказали ему, что им нужна компания и что они должны заботиться о ком-то. Они сказали ему, что он ни в коем случае не должен был просто заполнить место, которое трагическая потеря оставила в их семье. И, оглядываясь назад, они, вероятно, говорили искренне. Но Хитоши знает правду. Иногда они забывают, даже на полсекунды, но Хитоши знает. Он их не винит. Они хорошие люди, которые прошли через много дерьма. Они очень добры к нему, несмотря на то, что он едва ли заслуживает их нежных улыбок и озабоченных хмурых взглядов. Вместо этого он винит себя. Потому что иногда он тоже забывает. Никогда надолго. Айко-сан повсюду. Она — застывшая улыбка на фотографиях и красивые туфли, запертые глубоко в шкафу. Она — сломанный забор и помеченные криминальные триллеры. Она — звёзды, расцветающие на потолке. Нана — не первый призрак, который преследует Хитоши. — Доброе утро, — бормочет он, входя в кухню и садясь в кресло. Каэде-сан отрывается от своих бумаг и тихо здоровается с ним. Приёмная мать Хитоши всё делает в подобном духе, ровно и безмятежно, её лицо такое же гладкое, как тугой пучок и серый костюм. В этом отношении они очень похожи — два интроверта, хранящие свои эмоции в крошечных коробочках, запертых внутри. Мать Хитоши тоже была такой. Сдерживала и контролировала себя — пока её больше не стало. — Доброе утро, Хитоши-кун! — Хатори-сан лучезарно улыбается, придвигая к нему щедрую миску риса. — Хочешь кофе?.. Ай! — Четырнадцатилетним не полагается кофе, — жена тычет его в бок палочкой для еды. — Мы уже говорили об этом. — Да, конечно. Мы также сказали, что ты перестанешь работать за завтраком, — он многозначительно смотрит на её бумаги и ноутбук. Каэде-сан закрывает компьютер и, приподняв бровь, откладывает в сторону свои файлы, прежде чем поднять кружку в невербальной просьбе принести ещё кофе. Её муж наполняет её с театральным ворчанием. Становится всё труднее не улыбаться их успокаивающей динамике. Они всё время спорят, но совсем не так, как привык Хитоши. В их доме никто никогда не повышает голоса. Он не может не задаться вопросом, всегда ли так было, или потеря дочери лишила их желания кричать о их раздражении или разочаровании. Стоя у окна, прислонившись спиной к стене, Шимура улыбается им. Слава богу, она не всегда там бывает, но часто появляется, когда поблизости находятся его приёмные родители. Есть что-то нетерпеливое, обнадёживающее в том, как она наблюдает, как Курокавы взаимодействуют с Хитоши. Как будто ей нужно успокоиться. Странно. — Хитоши-кун, — отрывается он от своих размышлений, когда Хатори-сан зовет его по имени, — ты начал бегать трусцой по вечерам? — Ах, да, — Хитоши кивает, не обращая внимания на весёлое кудахтанье Шимуры. — Это проблема? — Конечно, нет! Это отличная идея, правда, Каэде? — весело говорит его приёмный отец. — Верно. Я знаю кое-кого, кому следует вдохновиться твоим примером. — Грубо, — Хатори-сан смотрит на свой круглый живот. — Может, нам стоит купить тебе кроссовки получше?.. — О. В этом нет необходимости, — Курокавы и так были очень щедры. Последнее, чего он хочет — это навязываться им ещё больше. — Не говори глупостей, — Каэде поджимает губы. Он не замечает, как Шимура фыркает у него за спиной. — Обучение очень важно. Ты хочешь стать героем, да? Он застывает на своём месте. Хитоши никогда не говорил им о своих амбициях — никому с тех пор, как ему исполнилось восемь. Но именно в этом Каэде-сан и преуспела. Она читает людей так же эффективно, как просматривает скучные отчёты и бесконечные файлы. Острые глаза на службе острого ума. В конце концов, ему приходится объясняться. — Я знаю, что… учитывая природу моей причуды, это кажется глупой мечтой, но… — Это не глупо, — вмешивается Хатори-сан. — Мечты не бывают глупыми. И я уверен, что ты станешь великим героем! Айко-сан тоже мечтала. Она хотела стать астронавтом. К сожалению, люди, умершие в тринадцать лет, никогда не становятся астронавтами, героями или кем-то ещё. — Мы начнём изучать школы с курсами героев, — решает Каэде-сан, целеустремлённо набирая напоминание на своем телефоне. — Если не UA, то есть много средних школ с продуктивными программами. Хитоши бледнеет. — Но это так… дорого. — Не беспокойся об этом, — твёрдо говорит она, в то время как Хатори-сан хихикает про себя. — Я не могу… — Не беспокойся об этом. Дети не должны беспокоиться о деньгах. Мы с этим разберёмся. — Не пытайся спорить с ней по этому поводу. Мы оба знаем, какая она, — Хатори улыбается, как будто они разделяют момент соучастия. — И ешь свой рис, хорошо? Тебе понадобится энергия, ха-ха! Хриплый смех Шимуры эхом отдаётся в его ушах. Он ест свой рис. *** Красный на пальцах. Красный на губах. Хитоши сглотнул. На вкус она была обычной кровью. На вкус она напоминала пепел и смерть целой эпохи. На вкус она была похожа на победу и поражение, сплетённые вместе. Одна капля. Этого было достаточно, чтобы изменить мир. *** Средняя школа, как и любая другая община людей, имеет сложную экосистему. Она подчиняется своим собственным правилам, своим собственным приоритетам, своему собственному набору формальных и неформальных законов. Специфическая социальная сегрегация, разделяющая студентов на разные группы, существует только в том особом временном вихре, который называется подростковым возрастом. Это микросоциум по своим собственным правилам. Хитоши в нём не участвует. У него нет друзей, так как никто не хочет разговаривать с пугающе выглядящим ребёнком, который может промыть вам мозги по своему желанию. У него нет врагов, так как никто не хочет разговаривать с пугающе выглядящим ребёнком, который может промыть вам мозги по своему желанию. Хитоши застрял в подвешенном состоянии средней школы, свободном от любых человеческих взаимодействий, и ему это очень нравится. По какой-то неизвестной причине она убеждена, что ему нужно завести друзей — или, по крайней мере, знакомых. Кого-то. Хоть кого-то. — Он! — бывшая про-герой сияет, указывая на несчастного ученика, которого она решила сделать лучшим другом Хитоши. — Он выглядит крутым! Он даже не потрудился поднять голову от своего домашнего задания. Он может быть официально невидим для ученической части, но это не значит, что учителя тоже полностью забудут о нём. Ну, может быть, и забудут, но Хитоши не хочет разочаровывать своих приёмных родителей. Домашнее задание. Это больно, но это нужно сделать. И Шимура не очень-то помогает. — не обращай внимания, он ест гавайскую пиццу, — надоедливый призрак с отвращением задирает нос. — Я никогда не поверю тому, кто считает ананас подходящей начинкой для пиццы. Тьфу. Вау. Должно быть, это так здорово — быть таким разборчивым. Хитоши этого не понимает. Как раз в тот момент, когда он начал надеяться, что она оставит эту тему, Шимура оживляется в своём кресле, гудя от сдержанного возбуждения. — Ладно, я знаю! Эта девушка! Я слышала, что она тоже собирается подать заявление в UA! — Твоя эмоциональная вовлечённость в школьные сплетни начинает меня беспокоить, — бормочет он ровным голосом, не поднимая глаз, его тон сочится сарказмом. Есть по крайней мере один хороший момент в том, чтобы быть социальным изгоем. Он может говорить сам с собой весь день, и никто и глазом не моргнёт, так как все уже убеждены, что он сумасшедший. — Эй! Если бы ты не был таким невероятно скучным, я бы не была такой! — она поднимает бровь. — Знаешь что? Сделайте честную попытку подружиться с девушкой — всего одну — и я обещаю, что перестану докучать тебе на эту тему. Ему не нужно следить за направлением, на которое указывает её палец. Он знает, о ком она говорит. Асуи Цую. Девочка-лягушка. Все знают, что она планирует поступить в UA в следующем году, включая Хитоши. И она, вероятно, сможет пройти. Её причуда не сильно подходит для героизма по своей природе, но её благоприятное использование и её настойчивости достаточно, чтобы сделать умную девушку чрезвычайно серьёзным кандидатом. Асуи-сан достойна восхищения и, вероятно, станет превосходным героем. Даже он вынужден признать этот простой факт. Это не значит, что ему должно это нравиться. Хитоши имеет право на свою мелочную стервозность, и Шимура ничего не может с этим поделать. — Если ты не собираешься помогать мне с домашним заданием, то хотя бы заткнись. Я пытаюсь здесь работать. — Пфф, подростки. Ладно, над чем ты работаешь? — она нависает над его плечом, прежде чем внезапно отпрянуть. — Тьфу ты. Математика. Я ненавижу математику. — Спасибо за Ваш вклад. Это очень полезно, — скрипит он зубами. Но когда он бросает взгляд в сторону, Шимура исчезает. Где-то глубоко в его сознании, зуд дрожит и другое покалывание от обычного тепла Наны пульсирует позади его висков. — Нужно разделить на х^3. Хитоши задумчиво щурится на бумагу. — Ух. Правильно. Хм. Спасибо? — С удовольствием, юный девятый. Честно говоря, я испытываю облегчение, видя, что ты намерен продолжать свои занятия. Видите. Хитоши не нуждается в друзьях. У него уже есть целая команда призраков. *** Кровь Всемогущего была на его коленях, на его руках, на его языке. В горле, в животе, в венах текла кровь Всемогущего. И она горела. — Мне очень жаль, — шептал он. — Мне очень-очень жаль. Прости, прости… Хитоши тоже было жаль. Ему было жаль, что рядом не было кого-то более достойного, чтобы держать за руку Всемогущего, когда он умирает. Ему было жаль, что у его героя не будет шанса отдать то, что он дал Хитоши, тому, кто это заслужил. Ему было жаль, что в последние минуты жизни у Всемогущего был только такой выбор, как Хитоши. Он сожалел и не плакал, когда величайший герой поколения испустил последний вздох *** — Ты должен улыбаться, — решает Шимура, когда они возвращаются из средней школы. — Чуточку. Ты никогда не улыбаешься. Ещё раз Хитоши благодарит богов, что он единственный, кто может видеть её. Контраст её решительного подпрыгивания и его собственной незаинтересованной сутулости — болезненно неловок, с его точки зрения. Кроме того, она не стала бы общаться с ним, если бы могла общаться с другими людьми. Кем-то другим. — Я умею улыбаться, — невозмутимо отвечает он, сверкнув самой неискренней улыбкой. Она вздрагивает. Грубиянка. — Нет, точно нет, ты ухмыляешься. Есть разница. Шимура улыбается. Весело. Дружески. Успокаивающе. Она мертва, но всё время улыбается. Так же, как и все остальные. Поднимать дух людей тоже важно, утверждал он, когда его спрашивали в интервью, его смеющийся голос был утешительным одеялом для души. Хитоши совсем не похож на них. Его улыбки на вкус напоминают проявления слабости. Так что он просто… Нет. — Живи с этим, — наконец пожимает плечами он, и его обычная пустая маска снова наползает на лицо. —…Шимура? Он вопросительно оборачивается. Призрак пристально смотрит на крышу здания по другую сторону дороги. Её руки крепко прижаты к бокам. Она не улыбается. Хитоши с любопытством моргает. Он замирает. Кто-то стоит на краю крыши. Он собирается прыгнуть. Он собирается прыгнуть. На этот раз, это не только зуд, который напрягается в затылке. Всё его тело дрожит, от ног до шеи, невидимая линия безжалостно дергаёт за сердечные струны. Нет. Не смей. Что важно знать о Хитоши: он избегает высоты, как чумы. Ни высоких зданий, ни крыши, ни лестницы. Ничего. Курокавы предположили, что он просто боится, и он не пытался очистить их от этой мысли. Однако, его нежелание рождается не от головокружения или страха высоты. Хитоши держится подальше от гребней, потому что он наоборот не напуган. Такое случалось нечасто. Но иногда, в самые тяжёлые дни, когда он смотрел вниз с крыши своей бывшей школы, где он нашёл убежище, эта мысль подкрадывалась к нему. Вы знаете, о чём он подумал. — Стой, — хрипит он неуверенно. Его голос едва слышен, грубый, совершенно бесполезный. — Остановись. Он слишком далеко. Слишком далеко и слишком слаб. Во рту появляется привкус паники. Его дыхание выходит из-под контроля. Его ноги дрожат под ним. Он говорит им: двигайтесь, двигайтесь, двигайтесь. Они не двигаются. — Малыш. Хитоши, — Шимура озабоченно хмурится на краю глаза. — Посмотри на меня. Успокойся. Если бы Хитоши мог успокоиться, он бы уже это сделал. Человек на грани падения кончиками пальцев упирается в край. Это слово вылетает у него изо рта. Ни крика, ни даже шёпота. Только одно слово. — Остановись. Эта команда резонирует в воздухе так, как никогда раньше. Они останавливаются. Как и весь остальной мир. Люди стоят вокруг замерзшие, машины посреди дороги. Ребёнок, который плакал на скамейке рядом с Хитоши, открыл рот и недоверчиво вытаращил глаза. Полная тишина. Его грудь горит. Зуд, теперь превратившийся в лесной пожар, дёргает его за голосовые связки, как жестокий кукловод. Весь остальной мир пляшет под его дудку, а он не знает, как её остановить. Кровь стекает по его горлу. — Кхм… Интересное использование Один За Всех. — Не сейчас, фанатик чёртов! — Он теряет контроль. — Возьми себя в руки, мальчик. — Заткнитесь, вы мне совсем не помогаете, идиоты! — Нана. Сделай что-то! — Я пытаюсь! Хитоши. Хитоши, давай! Хитоши далеко, так далеко. Что-то ещё захватило контроль над его собственным телом и вышвырнуло его из прочь. Между ним и остальным миром существует нерушимая стена. Сверху он наблюдает за разворачивающейся сценой. Так вот на что похожа диссоциация. По крайней мере, ему больше не больно. Ничто не имеет значения. Вообще ничего. Звёзды уже не кажутся такими недосягаемыми. — Юный Шинсо. И точно так же, звёзды отпустили его. *** Позже, они спросили, что случилось со Всемогущим? Он сказал, что не знает. Они спросили, что он здесь делает? Он сказал, что не знает. Они спросили, что мог сказать Всемогущий, дал ли он что-нибудь Хитоши? Он сказал, что не знает. Они согласились, что для всех вовлечённых сторон было бы лучше скрыть присутствие Хитоши. Он согласился. *** Вот что Хитоши знает о своей матери, когда ему было пять лет. Она была красивой, несмотря на постоянные тени под глазами. Она умела пускать пузыри изо рта, и это была самая крутая причуда на свете. Она ненавидела шум, поэтому Хитоши приходилось всё время вести себя очень тихо. За исключением тех случаев, когда они ходили в парк. Тогда Хитоши мог бы сойти с ума от радости, кричать, бегать и смеяться, как другие дети. Излишне говорить, что Хитоши любил этот парк тогда. Не меньше ему нравилось, когда мать говорила ему, чтобы он шёл играть, что ей нужно сделать небольшой поход по магазинам и что она вернётся через несколько минут. Разумеется, однажды, она так и не вернулась. Он ждал два дня, прячась под горкой, воруя объедки еды. Хотя взрослые в какой-то момент должны были это заметить. Так началось блаженное путешествие Хитоши в мир социальных служб. Вот что Хитоши теперь знает о своей матери. Она была одинокой двадцатитрёхлетней женщиной без дохода, без семьи, без плана, без понятия, какого хрена она делает. Учитывая, что его причуда не была похожа на её, он должен предположить, что его способности к промыванию мозгов происходят с другой стороны его генетического наследия. Хитоши уже догадался, что он не был рождён от любовного союза, но, возможно, он даже не был заключён по обоюдному согласию. Развитие его причуды было последней каплей. Хитоши тоже мог бы забыться на её месте. Больше, чем один человек может справиться. Он не совсем простил её, но, по крайней мере, понял почему. Десять лет спустя, сырая боль брошенного, недостаточно хорошего, она оставила меня, почему, почему, почему всё ещё болела. Он по-прежнему помнит тот момент, когда понял, что она действительно не вернётся за ним. Он провёл так много времени, застряв в парализующем гневе, в изнуряющей печали, крича внутри, пока не был полностью истощён. Раны никогда не существовало материально,, но иногда он забывает о ней. Всего на секунду, на час, на день. Но, в конце концов, парк всегда там, на задворках его сознания. Хитоши никогда не избежит этого, так же, как он не может избавиться от своей проклятой причуды. Поэтому, естественно, если бы он оказался в ловушке собственного разума, его подсознание выбрало бы парк в качестве убежища. Разумеется. Потому что Хитоши любит, чтобы его пихали в его худшие воспоминания, его неудачи, в демонстрации для банды любопытных призраков, чтобы полюбоваться. Сквозь туман он чувствует их далёкое присутствие. Прячется в тени своей паники. Паря за пределами пузыря безопасности, созданного его разумом. Но в парке только он один. Он и Всемогущий. — Привет, — говорит Хитоши ровным голосом. — Итак, мы снова встретились. Всемогущий улыбается. Это не блестящая, ослепительная улыбка, которой он известен, а небольшое растяжение губ по краям впалых щёк, едва заметное, уязвимое. Он в том, что Хитоши считает его настоящей формой, композицией костлявых конечностей и затянувшейся печали. Хитоши уже привык к этому, поскольку сцена разворачивается в его снах снова и снова, но это до сих пор больно. Говорят, что никогда не следует встречаться со своим героем во плоти. Возможно, люди правы. Есть что-то внутренне потрясающее в том, чтобы наблюдать дряхлость самой важной фигуры его детства, той, которая заставила Хитоши захотеть кем-то стать. Даже не героем, просто… Кем-то. Когда-то, давным-давно, Всемогущий нёс на своих огромных плечах груз надежд молодого Хитоши, точно так же, как он нёс весь остальной мир. Не колеблясь, всегда улыбаясь, живая фигура Бога современного общества. Но Всемогущий — не Бог. Он просто человек, который старался выше своих сил. Он был просто человеком. — Юный Шинсо, — тепло приветствует его Яги Тошинори. Снаружи мир вибрирует под властью неконтролируемой силы Хитоши. Один За Всех — это огромная, ужасающая сила. Снаружи Хитоши всё ещё кричит, его горло пульсирует и кровоточит, в то время как его призрачные паразиты пытаются остановить его от уничтожения самого себя. Хорошо, но слишком поздно. Он знает, что происходит с людьми, чьи причуды считаются слишком опасными. Его бывшие опекуны никогда не забывали напоминать ему, что такие уроды, как он, были заперты, если злоупотребляли своей жуткой причудой, и Хитоши только что сделал именно это. Не специально, но все знали, что он был катастрофой, ожидающей своего часа. Но это не снаружи. Это внутри, и это сейчас. — Ты закончил отсыпаться? — Хитоши спрашивает с притворным лёгкомыслием, как будто ему на самом деле всё равно, что он говорит с героем своего детства и человеком, который, возможно, разрушил его жизнь. Не то чтобы его жизнь не была разрушена до него. — Кхм, — вздрагивает Всемогущий. — Похоже, что так. Я должен изв… — Не заинтересован, — Хитоши смело отшвыривает его. Он закончил с тем, что его предшественник извинился перед ним за то, что он бросил свою ношу ему на колени и сразу же откинул коньки. Честно говоря, он со всем покончил Он слышит, как Всемогущий вздохнул, когда позволяет своей голове откинуться назад, его руки крепко держатся за цепи качелей. Сверху неуверенно мерцают пластиковые звёзды. — Юный Шинсо, — снова пробует Яги. — Почему ты хочешь стать героем? Хитоши чуть не падает с качелей. Он действительно не ожидал такого вопроса. Скорее что-то вроде «научись контролировать свою чёртову причуду» или «ты должен будешь отдать Один За Всех, прежде чем тебя посадят, неудачник». Всемогущий — это всегда что-то третье, верно? — Назло, — честно отвечает он и замолкает. Это не ложь, но и не вся правда. Люди говорили ему, что он никогда ничего не достигнет, поэтому он выбрал самую славную и благородную профессию в мире, чтобы втереть её им в лицо. В своих фантазиях он богат и популярен, все хотят быть рядом с ним, и те, кто смотрел на него сверху-вниз, горько сожалели о своей глупости. Сейчас. Теперь, если быть честным с самим собой, его мотивы уже не так мелки. Он не хочет испытывать отвращение к тому, что видит в зеркале. Он хочет, чтобы люди, такие как его приёмные родители или Шимура, гордились им. Он хочет помогать людям, как они помогали ему. Он хочет, чтобы его мать, где бы она ни была, наблюдала за ним. — Может быть, не только злость, — уступает он терпеливой улыбке Всемогущего. — Это не имеет значения. Я облажался. Я могу найти кого-нибудь, чтобы передать… — Ты этого не сделаешь, — твёрдо перебивает его Яги. — Я… нет, мы… полностью верим, что ты сможешь научиться контролировать Один За Всех и стать великим героем Это хорошо, но не очень реалистично. В случае, если у Хитоши действительно есть потенциал овладеть страшным количеством сырой силы, бушующей в его теле, никто не позволит ему попробовать свои силы в героизме. Если его не осудят за жестокое обращение с детьми и угрозу в особо крупном размере. — Есть люди, которых я знаю, — продолжает Яги более мягким тоном, читая скептицизм на его лице и отвечая соответственно, — которые знают о существовании Один За Всех. Они помогут. О. Ох. Яги очень нежно кладёт ему на плечо тощую руку. Хитоши чувствует, как тает от усталости и возбуждения. — Мой мальчик. Эта сила теперь твоя. Используй её. О. Хитоши до сих пор не привык иметь что-то своё. Его собственная, ха. Его собственная. Пузырь лопается. Парк вымывается, как только Всемогущий показал ему большой палец вверх. Он перестаёт кричать. И мир снова начинает вращаться. *** Позже он чувствует, как Шимура хихикает у него за плечом, а Яги гордо напевает у него за виском, когда он без возражений протягивает руки полицейским. Остальные члены его призрачного отряда молча наблюдают за разворачивающейся сценой. — Я хочу поговорить с детективом Цукаучи. Зуд одобрительно жужжит.