𝐄𝐈𝐍

В колыбели хнычет младенец, устрашающей тенью, олицетворением Смерти скорой, мученической, подлой, неминуемой Лорд Волан-де-Морт на дитя пронизывающими своими очами глядит. А в них — кровь павших, проигравших, главу отказавшихся пред ним склонить. — Диаваль — ворон, верный слуга, — оборачивается на меня, едко и как-то задумчиво усмехается, — не так ли, грязнокровка? У Темного Лорда руки невыносимо-хладные, уста бескровные, сухие, да грубые. У Темного Лорда страсть постылая, речи неясные, голос смертоносный, извечно бесстрастный. Диаваль — мой любимый сынок, единственная отдушина для сердца израненного, здоровый и крепкий малыш с глазами младости бездушного своего отца. Беспроглядная тьма их пленит, да манит меня, и спустя обратившиеся в пыль года, в очередной раз взор свой отводя, я обязательно спрошу себя, быть может, безумцы не все вокруг, а я одна?! — Что мне с ним делать, Гермиона? — палачом на меня наступает, беспомощностью моей упивается, смакует на кончике рептилоидного языка. — Возможно, следует его убить? — Бузинная палочка пускает изумрудные искры в плену костлявых пальцев, Его улыбка остра, точно кинжал безумной Беллатрикс, Его слова сочатся ядом, точно клыки салазарова Василиска. Стоять пред Ним на коленях — привычка, обыденность, нечто вроде повседневного ритуала. Молить Его — бессмысленная игра, где победитель известен априори, удовольствие для Него, унижение для меня. — Гермиона, — о, как же я Его ненавидела! — тебе есть, что мне сказать? — надрывный плач разносится по поместью воплем о помощи, взмокшее тело, облаченное в тонкую сорочку трепещет в небывалом страхе, более не за себя — за пока невинное дитя, чей негласный приговор сиял в алых очах кровного отца. — Умоляю, — Диаваль Василис Мракс — высшая средь слабостей девчонки с рычащим именем Гермиона, тот ради, кого я пошла бы на все, тот, кто стал главным смыслом никчемного моего существования, — Мой Лорд, я молю Вас, пощадите ребёнка! Это ваш сын, ваша кровь и плоть! — соленые слёзы катятся по бледным ланитам, жестокие в непреклонной своей правдивости слова Нарциссы Малфой набатом стучат в ушах: «Забудьте о своей гриффиндорской натуре, мисс Грейнджер, родите Милорду здорового наследника, а после — молитесь, если понадобится встаньте пред ним на колени, унижайтесь! Разве есть нечто дороже жизни собственного дитя?!». И я, обнажая свою ничтожность, развалившись у мраморной белизны ступней, Его молю, ослабленная родами, сдерживающая рвущихся наружу вой бессилия. — Вулнера Санентур, — раны на теле затягиваются, кожа приобретает здоровый оттенок, а поцелуи Темного Лорда — хладная страсть, чистая похоть, страх, бегущий по венам. — Грязнокровка, — скользкий язык обводит ушную раковину, спускается к тонкой шее, — как считаешь, ежели я разложу тебя прямо здесь и сейчас, ты будешь вопить от невыносимой боли? Этот ублюдок появился на свет от силы пару часов назад… Лорд Волан-де-Морт — бездушная тварь, лишенная сочувствия, не ведающая благодетели, побуждаемая лишь корыстными целями. Лорд Волан-де-Морт, Том Марволо Реддл, Темный Лорд — порочные мысли мои лишь о Нем! — Умоляю! — Его или же Господа Бога, в коего прежде не веровала? «Жизнь заставит отступить от самых жестких принципов, мисс Грейнджер», — усмехалась Леди Малфой, чью тяжкую тоску выдавали некогда васильковые глаза. А тонкая ткань сорочки трещит под гнетом сильных рук, костлявое тело вжимает мое, дрожащее, взмокшее, против воли ластящееся, привыкшее к истязанием, жаждущее их, в сокрытую плотной тканью балдахина кровать. Его дыхание ужасает пуще касаний дементора. Шаг налево — смерть. Назад — невыносимые пытки. Гермиона Грейнджер — пешка на шахматной доске Лорда Волан-де-Морта. Леди Гермиона — дошедшая до конца, обратившаяся в отчего-то бесполезного ферзя. — Моя Леди, — кланялся некогда глядевший с презрением Малфой, Драко Малфой из далекого детства, из прошлой жизни, из наивных оскорблений, глупых поступков, едкого «Грязнокровка!». А малыш с антрацитовыми глазками неловко цепляется за подол шелковой мантии. И я, конечно, не могу знать дальнейшей его судьбы, но гадальные карты на расшитых серебром платках ведают будущее, и в нем — кровь, Смерть и Вечность. А у Темного Лорда очи — рубины, и я все жду от Него пустых слов, лживых обещаний, бесполезных поцелуев, скупых признаний, но Он неизменно молчит, насмешливо щуря бездонные глаза. И послы турецкого султана шлют Леди Гермионе, любимице сиятельного Лорда, лучшей средь его наложниц редкие шелка, драгоценные камни, приносят в дар рабынь. И Русский Царь, самой Землёй порождённый, взращённый, лукаво улыбается, жезл крытый самоцветами в иссохших руках сжимает, густую бороду чернильными ногтями перебирает, негласному своему приятелю хрипло, всезнающе ведая: «Будущее и Прошлое соединятся в священном дитя, кое великим даром для тебя станет, а породит, да молоком вскормит его эта женщина». Но дьявольская ирония шутницы Судьбы в том, что Диаваль Василис Мракс, единственный сын Лорда Волан-де-Морта, прост нравом, хоть и Магией не обделён. А Кощей лишь насмешливо качает главой, вороном чёрным обращается, в необъятных далях исчезает. — Матушка, — жгуче-чёрные патлы переливаются в ядовитом сиянии солнечных лучей резиденции Верховного Мага, — я вас люблю! И Лорд Волан-де-Морт в безмолвном, так и не высказанном презрении уголки бескоровных уст опускает, Старшую палочку меж паучьими пальцами перекатывает, не ведая жалости шпарит сына багряной кровью ужасающих своих очей. А мне Ему хочется прокричать: «Ну же, Мой Лорд, я вся ваша, ваша грязнокровка, ваша глупая Hermi-i-ine!», на что Он лишь в насмешке блеснёт глазами, в поощрении склонит безволосую главу, прикосновениями ледяных рук пожалует. Он как всегда промолчит, терзая несчастную душу мою, пронзая сердце бедное равнодушием, бесстрастностью страстных своих речей.