Часть 1

      Доктор словно заглядывает в зеркало, бросая взгляд на размытый силуэт замеревшей у распахнутой двери Дженни – там космос горит такими близкими огнями, выворачивая наизнанку, оголяя ослепительный свет чужих миров. И её так много, в этом узком проёме на свете обжигающих огней и тёмном пятне любопытно склонившейся вперёд фигуре, что она закрывает собой всё бесконечное пространство, и новые звёзды, и мёртвые галактики, и долгие минуты чужих жизней – перекрывает собой изнанку, спрятав от жаждущих глаз, столь безупречно отражающей все чернила долгого космоса собственным тёмным светом. И это проклятый привет из прошлого, и это пугает, ранит ещё больнее, заставляет отвернуться, — только Доктор, пропустив волну отливающих чем-то серым в космосмических огнях волос меж пальцев – взгляд не отводит.       Дженни блуждает по долгим коридорам, касаясь робко кончиками пальцев теплого дерева перил, изворачиваясь в петляющих поворотах, чтобы в конце – снова вернуться на самый старт, и её пугает открывшаяся бесконечность всего: бега, дорог, времени, и собственного отца, — и её слепили из чужой боли, наполнили ею короткие сны после заката, вскормили в металлическом каркасе, наградив сознанием и телом – пустой суррогат, замена реальности бродит по слишком настоящей жизни, среди переплетения вымысла и реальности, о которой невозможности было даже думать, в паучьих коконах проводом и причудливых форм чужой души – ненастоящая девочка с двумя сердцами и ложью на месте воспоминаний, о которых все говорят, со стопкой книг и историей, которой её наполняли, чередуя с желанием убивать.       Дрожью откликается острое плечо под её ладонью, когда Доктор возвращается, оставив глубоко внутри себя воспоминания о мертвой планете и истинной личине тех, кого ему приходится спасать на круглом куполе всегда выживающей планеты и циферблате собственных часов, запертых в мире с горьким откликом у складки губ – «Полночь» ярким всполохом разгорается изнутри, оставаясь воспоминанием, сшитым из чужого сознания и всепоглощающего страха, из распахнутых люков, повторяющихся голосов и уголка кед на металлическом кресле, из безымянных людей и животного желания выжить – неблагодарные, глупые, недостойные – и тихим шепотом затмевают отголоски осторожные шаги, и испуганное лицо, и его собственные глаза, полные разочарования, злобы и темноты подвластной только Повелителям Времени – в отражении её зрачков.       Она путает его спальню со своей, оставаясь порой до утра, молча разглядывая тусклыми глазами искрящийся прибор в его руках, вдыхая воздух, полный нагретого паяльником металла и засыпая на чужих коленях, после рассказа об увиденных ими вселенных, — и Доктор почти говорит ей, что это неправильно, но встречает любопытство и непонимание на её лице и делит с ней кровать, и она честно поворачивается к нему спиной, пряча ладонями перезвон сердец в тугой клетке рёбер, а Доктор вспоминает слова Донны с её ярыми убеждениями о том, что отцом быть почётно и прекрасно – Дженни всегда называется его только по единственному доступному ей имени и разглядывает украдкой отражение неба в его лице, — расскажи мне о мире, Доктор – и это странно, так странно, что он всегда начинает говорить, вырывая из себя обугленные корни войны, отдавая остаточный свет, чистый от горечи и страха.       С её приходом они часто петляют среди чёрной гущи космоса, повиснув меж миров и временных петлей, без бега и монстров из подсознания, с неизменным светом из распахнутой двери, с чернильными нитями вокруг теплого дерева, — и только кошмары никуда не уходят, и Дженни каждую ночь просыпается с застрявшим в гортани криком, со всполохами втиснутой в её голову памяти – суррогатной, ненастоящей – встречая тяжёлый взгляд темных омутов на лице своего отца – и только тогда Дженни покидают отголоски приказов, огня и мёртвых солдатов, чужой войны и долга и чести, растворившись в бестелесном шёпоте и осторожных пальцах на её висках, — и Дженни честно прячет отчаянно задрапированные, слишком живые эмоции за закрытыми дверьми – всякий раз тщетно – и взгляд Доктора темнеет сильнее, отыскав в её голове то, чего быть там не должно.       Перед сном она целует его в щеку, слишком близко к губам, чувствуя как под ногами её хрустит опасно тонкий лёд, скрывая под собой безупречную бездну, падать в которую придётся ей в одиночку, — и Доктор ловит Дженни за предплечье, неосторожно касаясь большим пальцем обнаженной девичьей ключицы, трогательно очерченной под светлой кожей, и веки её тогда впервые трепещут отголоском призрачного страха и странного волнения.       — Это неправильно, ты понимаешь? Так нельзя.       Она открывает глаза, и тянется пальцами к его виску, прямо как он совсем недавно, возвращая тепло прикосновений.       — Что неправильно?       — То, что ты делаешь.       Всё верно, её ведь создали из войны и слепой частицы его ДНК, наделили сознанием и телом пустого воина, и глупо ожидать от неё чего-то иного.       — Но разве кому-то от этого плохо?       Вместо ответа Доктор мягко отстраняется её от себя.       Теперь он запирает на ночь дверь в свою спальню, и только слыша её кошмары сквозь бесконечные стены ТАРДИС все равно приходит.       Но просыпается Дженни всегда одна.