01

Когда за стёклами окон начинает темнеть, а солнце медленно склоняется к западу, жить становится чуточку тяжелее. Потому что приходит время думать. Анализировать, размышлять, препарировать воспоминания и людей в переносном, конечно, смысле и погружаться в самокопания. А когда копаться в этой грязи становится слишком невыносимо, нужно идти к близкому человеку. Опытному и разумному, человеку, который сможет услышать истину за простыми словами. К человеку, который сам прожил похожую историю. *** По коже бегают янтарные блики закатного солнца, светят в глаза и блестят на волосах, поджигая их. Руки мелко дрожат, а взгляд мечется из стороны в сторону, не понимая, за что зацепиться. Пиалы фарфоровые наполнены саке до самых краев, зелёное бутылочное стекло и румянец на щеках у наставницы напротив. Кабинет хокаге душный и жаркий, потому что слишком много невысказанных слов. Распитие алкоголя в компании собственной наставницы далеко не обычное дело, но когда становится слишком отчаянно и хочется опустить руки, следует прийти к опытной Цунаде-шишо с бутылочкой крепкого саке, чтобы поговорить. И выпустить наружу кучу всего ненужного, что варится внутри на чугунном котле, смешиваясь с желчью и ядом. При других нельзя, при других слабость, жалость и взгляды такие, от которых хочется бежать. А Сакура ненавидит, когда её жалеют. Когда считают слабой. Она от этого образа бежит, бежит так, что сверкают голые ступни, а по итогу всегда возвращается туда, откуда начинала бежать. В кабинет Пятой Хокаге. Саке горькое, очень горькое, но не горше её разочарования. Тепло льётся по венам, а в животе жарко, словно развели маленький костёр. Эта теплота развязывает язык, и разговор о мелочах становится разговором о личном. — Цунаде-шишо, вам когда-нибудь казалось, что всё напрасно? Вот просто... бесполезно. Всё, чем вы жили, всё, что сделали и чего добились, оказалось совершенно не нужным. Не дало никаких результатов. Цунаде прикрывает веки, силясь не вспоминать ничего, но не выходит, как не выходило никогда. Наваки слишком... слишком. Как и Дан. Как и родители. Как и... один змеиный отпрыск, сын собаки, сбежавший за чем-то неизвестно куда... А Сакура... у Сакуры провалена миссия с таким треском, что закладывает уши. Марионеточник повержен, Чиё мертва, а Саске... а Саске ушёл в никуда, растворяясь в шуншине. Опять. И ничего не изменилось, совсем ничего, а хвалёная сила оказалась недостаточной. Не было вовсе никакой силы. По крайней мере, достаточной для того, чтобы его вернуть. Для того, чтобы выполнить поставленную цель. Цунаде усмехается недобро, угадывая в глазах ученицы собственные мысли многолетней давности. — С чего бы такие речи, а, Сакура? Что это в твоей жизни оказалось бесполезным? А Сакура не ответит. Не ответит, потому что перехватывает горло и почему-то трудно дышать. Как сказать? Как объяснить, что подвела, что не справилась, что громкие обещания остались лишь пустыми звуками. — Вы не ответили на мой вопрос. — А ты на мой. Сакура стискивает кулаки, наперёд зная, что в эту ночь выложит всё. — Что случилось настолько ужасного, что ты начинаешь работать спустя рукава? Целый месяц на тренировках даже не пытаешься делать вид, что стараешься. Да, миссия по возвращению провалена, но и ты не маленькая слабая девчонка. — Знали бы вы, Цунаде-шишо... Горечь — такая, что завидно саке. — А я хотела бы знать. Хотела бы знать, куда делась моя ученица. Моя Сакура не опускает руки. И не жуёт сопли, зажеванные тысячи раз. — Даже если хочется? — Даже если хочется умереть. Я даю тебе сегодняшний вечер. Расскажешь мне всё. От начала и до конца. А потом вернётся девушка, которая способна превзойти меня в ближайшем будущем. И Сакура говорит. Много, захлёбываясь, путаясь в словах и событиях. Рассказ рваный, сбивчивый и полон такой обиды, что Цунаде чувствует её на своей коже. Ученица не плачет и не дрожит, смотрит лишь глазами стеклянными куда-то сквозь неё, в свои воспоминания, а может, и страхи. И в бутылочном стекле глаз боль слишком не детская. Не для девушки шестнадцати лет. Боль обыденная, не яркая и не интересная. Просто боль. Простая. — А новенький этот... Сай. Знаете, я даже не пыталась по-настоящему с ним сблизиться и понять. Просто не хочется. Он такой странный, шишо. Бестактный совсем, наглый и прямой. Но это не главное. С этим жить можно, даже дружить можно. Самое главное — это то, что он говорит правду. Не лжёт, не приукрашивает и не щадит. Совсем. Каждое слово, каждое, мать его, слово — это правда, и я это ненавижу. Просто ненавижу. Кто любит людей, которые всегда говорят только правду? Бьют ей наотмашь, раздают пощёчины, и это так чертовки больно. Он, этот Сай, знает, куда бить. А самое жуткое, что в противовес правде слов у него до омерзения лживая улыбка. Такая, что хочется съездить по физиономии. Руки рефлекторно сжимаются в кулаки, а у Сакуры в голове вереницей звучат его слова. — А ещё он говорит о нём. Имя последнего из проклятого клана жалит язык сильнее, чем лживые слова, поэтому его имя — запрет, его имя навсегда табу и вето. — И о нём тоже только правду. О том, что надежды глупые, что он предатель, который дезертировал с деревни, ничем от обычного преступника не отличающийся, что наше с Наруто отношение к нему не изменит его ошибок, что он угроза многим нациям, что у него нет будущего ни в Конохе, ни где-нибудь ещё, что он, свершив свою месть, всё продолжит сходить с ума, что надеяться его вернуть всё равно что ожидать добровольного возвращения Орочимару, ведущего его за ручку. Что на самом-то деле того человека, которого мы знали нет. И говорит он это так, будто мы не знаем. Будто я не знаю. И нужно меня образумить, как несмышлёного пятилетнего ребёнка. И смотрит при этом так жалостно, так отвратительно! Кулак, не подпитанный чакрой, опускается на подлокотник кресла, в котором она сидит, хрустит дерево под тонкой кожей, а у Сакуры в глазах-стёклышках мелькает ужаленная ярость. И затухает так же быстро, как появилась. — А самое мерзкое — это то, что всё это, все его слова правда... А на неё не обижаются. Даже если очень хочется. Усмешка злая и горькая трогает губы. — Сай такой. Прямолинейный. Не будет утаивать. Он член Корня. Но так же и член седьмой команды. Тебе придётся с этим мириться. — Я понимаю. Поэтому и стараюсь брать одиночные миссии. — Так можно и отколоться от коллектива. — Которого не существует. — Ты пессимистка, девочка. Если захотеть, то можно достичь всего. И вернуть тоже. — А что нужно, чтобы достичь того, что мне хочется? — Верить. — Даже если это абсурдно? — Даже если это самая величайшая глупость. — Но во что нужно верить? — В достижение цели. А может, и мечты. — То-то я смотрю, у вас все мечты достигнуты. Веры не хватило? — Ты заговариваешься. — А вот у меня не хватило. И что-то в отстранённых глазах заставляет Цунаде не злиться на эту вольность. А сочувствовать. И себе, и ей. Она такая странная, эта девчонка. Позволяет себе то, что никогда не позволяла Шизуне, говорит про свою горечь и держит душу нараспашку, так, что каждый может подойти и плюнуть, пока не закончится лимит доверия к людям. Тогда свободный проход закроют и поставят сотни железных дверей. И эта девчонка жутко напоминает Цунаде саму себя. Цунаде времён, когда сиятельная химе клана Сенджу первый раз упала. И поняла, что мир не вертится вокруг неё. Времён Цунаде, потерявшей Наваки, но ещё не нашедшей Дана. Цунаде времён собственной молодости, горящей головы и сердца. И это заставляет Легендарную Неудачницу сочувствовать. Не жалеть. Она сама никогда не любила жалость. Именно сочувствовать, как человеку со странной цикличностью, повторяющего её судьбу. Сакура молчит долго после последней сказанной фразы, взвешивает слова на пьяную голову, а потом говорит, совсем позабыв выбранные слова. — Знаете... я в детстве любила наблюдать за тренировками. Забредала на тренировочный полигон и смотрела, как тренируются взрослые. А однажды там появился мальчик черноволосый и черноглазый с гербом Учиха на тёмно-синей майке. Он был там вместе со старшим братом и тренировался метать сюрикены. И... он был так красив. Очень. Так, что захватывало дух. Я каждый день прибегала смотреть, как этот мальчик тренируется. А однажды он пришел без брата. И мне так захотелось подойти, но я не смогла. Я ведь ничего не умела. Решила пойти в Академию, лишь бы с ним увидеться. И снова смотрела, как он тренируется, и никогда не решалась подойти. Когда нас распределили в одну команду, это было чудо. Почему так случилось, я тогда не думала. Знала, что это будет очень обидный вывод. И не прогадала. Я была самой слабой, самой неумелой и беспомощной. А они были сильны. Я была просто... оттенком. Их тенью. И снова смотрела, как они тренируются, как убегают всё дальше и дальше. Как убегает он. И пыталась бежать за ним, вот только падала всякий раз, как начинала. А потом... он решил уйти из деревни, и я подумала, что сейчас я обязана его догнать и остановить. Но ничего не вышло. Я могла только говорить, а он меня не слышал, не желал искать выход кроме того, что избрал себе сам. И я тогда поклялась, что в следующий раз, когда нам суждено будет встретиться, я буду способна не только на разговоры. И до той миссии мне казалось, что это так. Но нет. В этот раз я не была способна даже говорить. Я просто стояла, стояла и смотрела, задрав голову, а он в свете солнца был ничем иным как божеством. Самым настоящим Богом Смерти. А я так ничего и не смогла сделать. Она на миг прикрывает глаза, силясь не заплакать, да вот только глаза жгут те самые слёзы, которые она так ненавидит. Дрожат на ресницах, не скатываясь из чистого упорства. — И знаете, что самое ужасное... Всё, что я имею, всё, чего я достигла, всем этим я обязана ему. Если бы не он, я бы никогда не подумала совершенствоваться и усиленно тренироваться. Если бы он не открыл мне глаза, я бы так и считала себя сильной и нужной, хотя была совсем не такой. Всё это, — она размахивает руками, как бы беря в расчёт весь свой мир, — всё, что у меня есть, это всё из-за него и ради него. И насколько же отвратительно знать, что не принадлежишь самому себе. Что ты ничто. Что бы ни делал, как бы ни старался, всё сводится к одному. К тому, что я без Саске ничто. Ноль. Пустое место. А слёзы всё текут и текут, и Сакура не замечает. У неё язык жжёт горечь от произнесенного имени, и чёрные-чёрные глаза, полные ненависти, её кошмар и фантом, смотрят из противоположной стены. Девушка не замечает, как начинает трястись. Цунаде смотрит. Смотрит и понимает, насколько эта девчонка похожа на неё саму. И как ей в жизни не хватает человека, который сделал бы для неё то же, что сделал для самой Сенджу Дан. Поддержал. Помог. И за волосы вытянул из котла обречённости и собственной слабости. Про то, что он стал для неё новой слабостью, самой страшной и вечной, Цунаде не вспоминает. — Сакура. Сакура, посмотри на меня. Голос у Сенджу тихий, пока просящий. И ученица напротив не желает слушать такой голос. — Посмотри на меня. В голосе проступает привычная требовательность, и Сакура переводит стеклянные заплаканные глаза на Цунаде. Видя этими самыми глазами далеко сквозь собеседницу. — В жизни будет много потерь, в твоей и сейчас есть такие вещи, которые вернуть уже нельзя. Тебе кажется, что твой мир рушится, что весь мир — мёртвая пустыня, что собственный мозг — мёртвая пустыня, и в этой пустыне нет того, что может вернуть тебе то, что ты потеряла. И это правда. Вернуть это можешь только ты сама. Но если ты будешь хныкать и сдаваться, как только упадёшь, у тебя ничего не выйдет. За свой мир нужно бороться, за своих людей нужно бороться, за всё в этой мёртвой пустыне нужно бороться. Чтобы в конце набрести на оазис. И превратить в него пустыню. Ты — это ты. И принадлежишь только сама себе, понимаешь. Саске не должен определять то, кем ты являешься. Саске — это толчок к действию. Но никак не твоя суть. Его уход натолкнул тебя на размышления. Но выбор прийти ко мне и стать той, кем ты являешься сейчас, — это только твоё решение. Ты пришла к нему сама. Ты Сакура Харуно. И только ты выбирала каждый шаг своей жизни. Вспомни. И Сакура вспоминает. Вспоминает бессонные ночи и изгрызанные ногти, вспоминает, как караулила у палаты Наруто, молясь всем богам, чтобы он очнулся, и уж тогда она стала бы ему поддержкой. Вспоминает, как защемило в сердце, когда она пришла его навестить, а за дверью звучали тихие, задушенные рыдания. Вспоминает, как, идя домой, клялась самой себе, что больше никогда не позволит ему всё делать в одиночку. Больше никогда. Вспоминает, как тряслось всё внутри перед дверью в кабинет Пятой, и как горело тело, когда сама Госпожа Хокаге согласилась стать её наставницей. Вспоминает практику, больницу, обучение у Ибики-сана и составы ядов, выученные с Шизуне-семпай. Вспоминает весь свой труд, всё то, что она вложила в саму себя, и понимает, что на самом-то деле Саске Учиха здесь ни при чём. Она всего добилась сама. Саске был лишь толчком. Но никак не всей её жизнью. — Я такая дура, шишо. Цунаде улыбается, смотря с почти материнской гордостью на Сакуру. У этой девочки впереди великие дела. А опорой ей будет сама Цунаде.