1

вся её жизнь — череда неправильных случайностей, ошибок, пахнущих горькой полынью. и расплатиться бы с судьбой, отдать всё, когда не нужно ничего, снять с себя ответственность за каждое слово, да только вместо наказания она получила награду. и пыль осевшей на лёгких войны, и груду вины, тянущую и так почти что вырванные с корнем крылья вниз. она водит пальцами по тонкому бархату кожи, гладкому и чистому, и уже не натыкается ни на рубцы, ни на побледневшие шрамы. она закрывает глаза, обхватывая чужие плечи пальцами, и может думать только о том, насколько она грязная. затонувшая. измазанная болотным илом, как разрушенный корабль, привязанная ко дну моря цепкими и жадными ветвями водорослей. — останови меня, — она шепчет в страхе потревожить спящую тишину, зная, что её никто не остановит. он смеётся, кладёт свою ладонь ей на шею и проводит большим пальцем по щеке. его взгляд — острый, её улыбка — мягкая, сбереженная, спрятанная в груди. он — её боль, гнойная рана, которую не мешало бы вычистить кислотой. он — одно сплошное напоминание о пыли войны, желчи предательства, колкости потерь и невосстановившейся вере. она — его спасение. предохранитель, запах уютного дома, шоколадного печенья, звонкого смеха и апрельской любви. без неё не хочется создавать, хочется разрушать, крушить и причинять больше боли. она не может дышать, когда он далеко, поэтому прижимается ближе. она не может дышать, когда он рядом, потому что в шелковую сеть, блистающую злобой, закутана. — посмотри на меня, — хрипло просит он, и она не может не послушаться. она не может не смотреть в глаза, наполненные тёплой, почти жаркой июньской ночью, не может не прижиматься губами к его губам — сухим, колючим. от каждого касания разит льдом. его раздражает её идеальность, выверенная до миллиметра, глупая и надоедливая. даже с тряпками вместо платья — благородная, искренняя, как высеченное правильностью пропорций творение Микеланджело. она связана по рукам и ногам; она позволила себя связать и не торопится срезать верёвки, хотя знает, что её уже никто не будет держать, если захочет уйти. её не будут держать, потому что не уйдёт. останется, будет звучать чистой квартой, блистать единственной луной в месте, где тёмное небо прячет звезды за облаками. он уже не помнит тех времен, когда на его плечах не было её рук. были годы, тысячелетия, что он проводил в бесполезности заточения. бесконечность остановилась, вечность прервалась, слившись в один день из прошлого, и рядом с ним появилась она. прочитала его, как надпись на деревянном подоконнике, вырезанную ножом, забралась под камень непроницаемости и разобрала на полутона. она не длинноногая красотка. ей не идут вещи в обтяжку и латекс, она не умеет пользоваться помадой и закусывать губы, но ему нужна её маленькая сказка, солнечная и тёплая, даже если он ненароком, как бы невзначай её сломает. — тебя что-то заботит, любовь моя? — язык не слушается, слова задыхаются в глотке, требуя выхода, а после них — возврата нет. и хочется клясться, что до конца, до самой смерти, до пустой вечности, разделенной на два. она вздрагивает. бьющая по венам с каждым вздохом глянцевая пустота внутри — ей не жалко, она свое сердце давно отдала без права на возврат, но с возможностью обмена, — заполняется чужим. она прикрывает глаза, качая головой, и доверчиво подставляется под ласковые, робкие касания. как забавно — быть почти в два раза меньше него и ощущать его страх. страх сломать её, задеть, испортить. чужой страх пугает больше, чем свой собственный. изучать прыгающие по его телу тени от свечи — пугает. спускаться руками ниже, исследуя пределы дозволенного — пугает. но как можно бояться, когда вместо грубости ей снимают с волос заколки и плетут неуклюжие, кривые косички? — перестань, — она смеется, наблюдая, как спутавшиеся пряди выбиваются из нестройного сплетения. — я же не расчешу их потом! — я учусь, — непреклонно заявляет он, и она чувствует, как его глаза — глубокие, точно чёрное море — проясняются. на войне ему легче, чем в любви — тут он непременно проиграет, но проиграет зная, что не сдался раньше времени. через открытое окно в комнату проникает тусклый туман — нереальный, сказочный. и ему, закутанному в туман, снится, что она где-то там, далёко — несчастлива. и его мир, тяжёлый и дрянной, обваливается снова и снова, стоит только увидеть, как её волосы — сухие и обломанные — в чужих руках, как её сердце — живое и мягкое — останавливается, холодеет. это разбивает его до основания, заставляет его собственное четырёхкамерное биться глухо и часто до тех пор, пока он не просыпается рядом с ней. до тех пор, пока она вновь не открывает в нем новую грань мягкости вместо злости. она не находит подходящих слов, чтобы заставить забыть душащий кошмар, но её крыльев, достаточно сильных для двоих, хватает с лихвой. и он, несокрушимый и стойкий, становится слабым, но наслаждается этой сладкой слабостью. эта слабость — его сила. его причина биться за большее, держать злобу на цепи, будто жадного до крови волка с заточенными клыками. его причина гореть и не потухать.