Глава 10

— Можешь не благодарить. Одна фраза, и тебя сгребает с небес. И ты срываешься, летишь вниз тяжелым камнем, ударяясь своей глупой башкой о собственные идиотские надежды и напрасные ожидания, проламывая хребтом слой за слоем. Бам. Бам. Бам. Минуту назад она была самой счастливой. Но какой же нужно быть глупой, чтобы действительно поверить в то, что произошедшее хоть что-то изменит. Чего она ждала? Это же.... Робин. Влюбиться в самовлюблённого кретина, — не это ли настоящее проклятье? Мария хмурится, поднимается с колен Робина. Одергивает и поправляет платье. Задерживает на нём неприязненный, злой взгляд. Но этот взгляд не производит абсолютно никакого эффекта. Де Нуар продолжает улыбаться. Вот же сволочь. Злость уверенно закипает в венах. Будь у неё побольше сил, она бы, наверное, вмазала ему хорошенько. Прямо по этой распрекрасной роже. Мария делает шаг назад и сжимает пальцы в тугие кулаки. Робин это замечает. Он смеётся и поднимает раскрытые ладони в успокаивающем жесте. — Я пошутил, просто пошутил. Мария ещё несколько мгновений сверлит его враждебным взглядом, а потом складывает на груди руки и тянет к нему лицо. Голос звучит резко: — Почему ты не можешь хотя бы сейчас обойтись без своих глупых шуточек?! Тонкие брови взлетают на лоб, а потом Де Нуар снисходительно улыбается. — Может, просто потому, что тогда это буду не я? Мария сжимает губы, отводит в сторону взгляд и тихо произносит: — А ты никогда не думал, что не над всем в жизни стоит шутить? — А ты никогда не думала, — Робин делает паузу, жмёт плечами и дотрагивается до краев шляпы, словно поправляет, — что стоит смотреть на всё.... не слишком... серьёзно? Мария резко поворачивается. Хлопает глазами, и тогда Робин устало вздыхает и трёт пальцами переносицу. — Принцесса.... Я не это хотел сказать... И если я шучу, это не значит, что я не отношусь к тебе серьезно. Она качает головой. Нет. Для Робина такого понятия не существовало в принципе. — Принцеса... Я правда не.... Мария захлопывает за собой дверь так, что воздух бьет по лопаткам. Каменные ступени летят под ногами. Чернота длинного коридора заканчивается, и в дверях Мария едва не сбивает с ног карлика. На ходу торопливо извиняется и выбегает во двор. Мутный дневной свет после полумрака замка нещадно режет глаза. Мария огибает серую стену и уже выскакивает из-за угла, но резко тормозит, когда её взгляд натыкается на трёх молодых парней в чёрных кожаных куртках. Мария рефлекторно пятится назад и прячется в нише каменной стены. Оказывается в узком проходе лестницы, ведущей к обзорной площадке крепости. Поднимается на несколько ступеней и прислоняется спиной к камню. Замирает. Пытается выровнять сбитое дыхание. Цепляется взглядом за носочки туфелек, выглядывающих из под бархатного подола, пока за стеной раздаются грубые резкие голоса. — Клянусь, я на эту хуйню не подпишусь, если он не достанет пушку до первого числа. Пусть, я не знаю... У Кера стащит. Мне пофиг. — До первого.... — Повторила Мария одними губами. — Это же... День возвращения в школу... — Эй, дай сюда, тебе хватит! Мария тихонько крадётся вверх по лестнице, отодвигает какую-то плащевую ветошь, подразумевающую собой штору, и поднимается на площадку. Она осторожно выглядывает и наблюдает за троицей сверху вниз. Чарли вырывает из рук тощего флягу, делает глоток и недовольно выцеживает: — Присосался. — Это тебе не хер. — Скалится блондин, рассевшись на толстом низком заборе из каменных глыб, расстелив под собой куртку. Лениво подкидывает в руке желтобокое яблоко. Тощий притирается спиной к покосившийся стене прогнившего деревянного сооружения и выставляет вперёд средний палец. — В долине есть только один членосос. И это ты, Фред. Чарли садится рядом и передаёт флягу блондину. И когда тот её охотно принимает, негромко говорит: — Я кое-что видел сегодня. Приятели тут же устремляют на него свои взоры. — Что ты видел? — Грубо пихает его плечом блондин, когда молчание затягивается. — Не тяни кота за яйца. Чарли хмурится и зло кривит верхнюю губу. — Похоже, я видел, что Робин трахает девчонку из Мерривезеров. Сердце в груди даёт перебой. Блондин задерживает на нем взгляд, видимо, осмысливает. А потом хмыкает и отводит взгляд в сторону так, словно теряет интерес. Снова делает глоток. — Брехня. — Я сам видел, тупица! — Значит болты протри, придурок. И снова глоток. Непрошибаемый вырывает из его рук флягу и резко выпаливает: — Это только ты в глаза ебёшься! Говорю тебе, я видел, как Рыжая поднималась к нему. А потом он открыл мне дверь. И он был голый. В полотенце! И хер у него торчал, как хреново зубило. Блондин обменивается с черноволосым озадаченными взглядами, и черноволосый говорит: — Чушь собачья. Я в это ни за что не поверю. Она же.... Целка. Девчонка из Мерривезеров ни за что не станет раздвигать ноги. Чарли хмурится. — И что, что целка? Она – девчонка! А значит ею руководит дырка! К тому же, думаю, она не так проста, как кажется. Дикая она какая-то. Отчаянная, что ли.... У этой девчонки явно не все дома. Вспомни, как она заявилась сюда, а потом удирала в исподнем. А прыгнуть в пропасть? Каково, а? Это же как надо не дружить с головой. Черноволосый растянулся в пьяной улыбке и снова подал голос: — Ну и пусть трахаются, тебе какое дело? Может Робин женится на ней. Непрошибаемый вскинул на него режущий взгляд. — Женится?! — А чего ты так завёлся? — И пойдет по стопам своей сестрицы? Черт с ней с Лавдэй! Ей без разницы кого подбирать. Полудохлых зверей... Червяков... Навозных жуков.... Бенджамина Меррив.... — Не тебе судить Лавдей, — перебивает тощий, — просто она... Добрая. — Добрая. — Мрачно усмехается Чарли и сплевывает на землю. — Обратная сторона доброты – полнейшая неизбирательность, Джеки. И меня тошнит от этого. А ещё больше тошнит от того, что Робин может крутить шашни с этой.... — Да чего ты так взъелся на неё? — Джейк щурит миндалевидные глаза. — Может тебе самому нравится Рыжая? Непрошибаемый вскакивает с забора и в четыре шага подлетает к нему. Хватает за ворот куртки. Джейк округляет глаза. — Какого хера ты сейчас сказал, а? Ты, придурок? — Ууу... Полегче, приятель, — Смеется тощий, сильнее вжимаясь в стену. Выставляет ладони в успокаивающем жесте. — Я пошутил, но, видимо, задел за живое. — Эй, — рявкает с места блондин, — завязывайте там эту хуйню. Щас Робин придет, это ему не понравится. Чарли ведет подбородком вбок, и, не отводя взгляда, выцеживает: — Ещё раз ляпнешь подобную хуйню, я задену твои долбанные яйца. Лучше не выводи меня. Разжимает пальцы и отпускает кожаный воротник, позволяя Джеку сползти по стене. Сам грузно плюхается на забор, сплёвывает сквозь зубы и зло добавляет: — Уёбок. — Женится.... — Задумчиво протягивает белобрысый, — Да не фига он не женится. Он же не дурак, чтобы променять всех своих баб на одну. — А зачем менять? — Тощий поправляет воротник своей куртки, и демонстративно отряхивает, как если бы от прикосновения Чарли остались грязные следы. — Так же будет по ночам таскаться в «Дырявую Шлюпку», пить эль и жарить дочурку тавернщика. Черноволосый почти облизывается, и добавляет: — Джессика... я бы душу дьяволу отдал за такую девчонку... Блондин поднимает исподлобья подъебливый взгляд. — А заодно отсосал бы дьяволу. — За Джессику бы отсосал. — Невозмутимо жмёт плечами Джейк. Белобрысый скалится. — Я бы побрезговал на месте дьявола. Можешь отсосать хозяину таверны, кстати. Он её отец, считай, та же плоть и кровь. — Очень смешно. — Кривит лицо черноволосый. — Ещё скажи, что сам бы не отсосал за неё. Заглотил бы по самые яйца! Фред равнодушно игнорирует реплику. Смотрит в сторону, скребя ногтями светлую щетину против роста, а потом выдаёт: — Да ну её. Обычная продажная шкура, каких тысячи. Вот Рыжая – совсем другое дело. Я бы сам женился на такой. Не трахнул бы, а именно женился. Таких как она в этих местах с огнем не сыщешь. Наверное, от неё пахнет духами. И кожа у неё... Белая. И руки нежные, наверное.... Чарли хмуро наблюдает за ним, разведя в стороны колени и уперевшись в них локтями. А потом выплевывает: — Закатай губу. Она — избалованная лондонская штучка. А ты... Грёбаный нищеброд. И тем более не сынок Кера. Фред сжал губы. Встал с забора и молча потянул спину. — Да где его носит? — Вновь чертыхнулся Чарли. А потом все взгляды резко меняют направление, потому что к ним подходит Робин. Мария зачем-то прячется. Смотрит перед собой невидящим взглядом широко распахнутых глаз. Пытается сглотнуть пульсирующее сердце в глотке, а потом снова осторожно выглядывает. — Ну наконец-то. — Выцеживает Фред. — Явился. Эти два увольня тут чуть не поубивали друг друга. Блондин хмыкает и вгрызается зубами в блестящий яблочный бок. Де Нуар молча смотрит на них, а потом подходит к забору. Не садится, просто прислоняется к нему ягодицами и складывает руки на груди. Фляга делает новый круг. — Говорят, ты скоро породнишься с Мерривезерами? — Нарушает молчание блондин. Робин тут же оторвался от горлышка бутылки и метнул на него быстрый изучающий взгляд. Изгиб тонкой тёмной брови приподнялся. Блондин тоже смотрел на него. В уголках его прищуренных водянисто-голубых глаз собрались мелкие морщинки. Лицо приятеля озаряла откровенная насмешка. — Иди на хуй, Фред. — Нахмурился Робин и сделал глоток. Он оттолкнулся от забора, передал флягу Джейку, а сам сел на низкий пыльный ящик. Облокотился спиной о стену. Из входа для прислуги во двор выпорхнула девушка с тазом в руках. — О, Мышь! — Бодро провозгласил тощий, а затем вставил два пальца в рот и оглушительно свистнул. Девушка вздрогнула, едва не выронив из рук жестяной таз, полный стиранного белья. Она замерла и плотнее прижала таз к себе. Опустила голову, неловко поправила свободной рукой белый чепец и быстро прошмыгнула через двор к верёвкам, натянутым между гнилыми деревянными балками. Поставила таз на низкий садовый табурет и начала торопливо развешивать тряпьё. — Контуженная, — покачал головой Фред. — Нет, серьёзно. — Вернулся к обсуждению Марии тощий, — Что у вас с девчонкой? Робин с раздражением вздохнул. Снял шляпу и провёл рукой по чуть влажным у корней волосам, откинув их назад, но непослушный тёмный завиток снова свалился на лоб. — Ни-че-го. — Колись. Чарли уже рассказал, что она была у тебя. Робин снова нахлобучил котелок и, не сводя глаз с горничной, нехотя ответил: — Была. Просто принесла письмо. — Фу. Все тут же посмотрели на блондина. Он скривился и прекратил жевать. Брезгливо сплюнул на землю яблоко и с отвращением осмотрел выплюнутое. — Я чуть не сожрал червяка. Мерзость. Он со злостью зашвырнул огрызок за деревянную постройку, едва не попав в Марию, и посмотрел на Робина, встречая его взгляд. — И ты заодно натянул её? Джейк и Чарли переглянулись между собой и заржали. — Не зря же пришла. Де Нуар задрал пальцами полу котелка и с раздражением осмотрел ржущих приятелей. — Захлопните пасти, шакалы. — Тогда кого ты трахал? — Поставил вопрос ребром Чарли. Робин задерживает на нем взгляд, непрошибаемый тоже не отводит, ждет ответа. А потом Робин кивает в сторону, туда, где девушка вешает белье. Угол его губ сползает в улыбке. — Мышь? Серьезно? Парни смотрят на неё. Она наклоняется, чтобы взять из таза белье, и пряди волос серо-мышиного цвета, выбивающиеся из под чепца, спадают на серые глаза. И она не убирает их, словно прячется за ними. Она с опаской подглядывает за парнями через плечо. Румянец густо кроет её кожу, покрытую липкой испариной от горячей мыльной воды. Трое смотрят на горничную, а потом дружно ржут. — Чарли. — Робин встречается с ним взглядом. — А ты плетёшь сплетни похлеще бабья. Де Нуар запрокидывает голову назад и упирается затылком в стену. Шляпа сползает на лицо до самых губ. Молчание длится не долго. — А Джессика знает, что ты поебываешь дочь горничной? Губ Робина касается слабая улыбка. — Джессика мне не жена. — Прозвучал вялый неторопливый голос из под шляпы. — Она мне... Никто. Мы просто.... Просто трахаемся... И это её полностью устраивает. Диафрагма сжимается так, словно кто-то со всей дури ударил в солнечное сплетение. И Мария понимает, что означает этот удар. Он означает лишь одно: когда Робин сказал, что между ними ничего серьёзного не было — она ему поверила. В ней первым делом возникает желание выйти из своего укрытия, встать напротив, содрать с его лица эту чёртову шляпу и заглянуть в растерянные глаза. А потом вмазать по его лицу так, чтобы ладонь еще долго горела. Чтобы ему тоже, тоже стало больно. — Чушь. Ты что, баб не знаешь? Ничерта её это не устраивает. Просто она надеется, что однажды ты опустишься на одно колено. Она же влюблена в тебя. По уши. Губы Робина снова расползлись в самодовольной ухмылке. Блик сверкнул на мокрой глади белоснежных зубов. — Думаешь? — Знаю. Она сама говорила сестре Джейка, а девчонки..... — Да... Они не умеют хранить секреты. А потом улыбка медленно гаснет на его губах. — Но ведь это же не моя проблема? Мария опускает голову. Нет, конечно же нет, это не его проблема. У него вообще нет таких проблем. Глаза режет, щиплет так, словно вытерла их пальцами после лука или перца. Горло сжимается, словно кто-то затянул веревку на шее. На глаза наворачивается пелена. Она смаргивает её раз. Второй. — Циничный ублюдок. — Усмехается Чарли, удовлетворенный ответом. А потом задумчиво смотрит на блондина и, наконец, выдает: — Фред, заключим пари? Попробуй натянуть Рыжую. Ставлю двадцатку, что она тебе не даст. Робин тут же убрал с лица шляпу. Выпрямил спину. — Поддерживаю. — Улыбнулся Джейк, — Ставлю сотню. — Готовьте деньги, дамочки. — Хмыкнул белобрысый. — Фред. — Младший Де Нуар уставился на блондина и предостерегающе покачал головой. — Не лезь к девчонке. Фред зыркнул на Робина. Голубые глаза впились в тёмно-карие радужки. Первым эту дуэль взглядов закончил Фред: отвернулся и опустил глаза. Робин перевёл взгляд на Чарли. Тот смотрел на него, изучая. Будто бы перед ним был не Робин, а препарированная лягушка. Де Нуар знал, что Чарли сейчас смотрит прямо внутрь, высверливая в его зрачках отверстия в черепную коробку. Робин поджал губы и окинул друзей взглядом: — Узнаю, что кто-то из вас тронет девчонку, отрежу яйца. — В чем дело, Роб? — Ухмыльнулся Чарли. — Или может ты собираешься жениться на ней? Де Нуар раздраженно выпаливает: — Если я соберусь на ком-то жениться, ты об этом узнаешь, Чарли. А затем поднимается с ящика, отряхивает от пыли ягодицы и подходит к блондину. — В общем трогать девчонку я не дам. Ясно? Робин сверлит взглядом опущенное лицо Фреда, а потом повышает голос: — Эй, Фред. Ты меня слышишь, нет? Блондин слегка вздрагивает и поднимает голову. Встречается с ним взглядом. — Я серьезно. — Снова произносит Де Нуар. — Не смей. лезть. к девчонке. Тот отталкивается руками от каменного ограждения и отвечает: — Ладно. Идём в Шлюпку. Обсудим дело за стаканчиком стаута. А то скоро ливанёт. Он кладет руку на плечо Робина и они неторопливо уходят. Остальные следуют за ними. — Джессика, наверное, уже по тебе соскучилась... Я бы и сам потрахался. А то яйца болят так, будто по ним прошлось стадо буйволов. Они дружно ржут, а Мария чувствует, будто ей снова тринадцать. Будто бы снова выхолощенный нотариус с равнодушным лицом сообщает ей, что ее отец умер, а несколько месяцев до этого спокойненько жил себе в Лондоне и ошивался по игральным домам, полностью игнорируя факт ее существования. И всё, что после себя оставил — кучу долгов, пыльную книгу и тупую боль где-то под рёбрами. Она чувствует себя абсолютно беспомощной. И всё, что она может — закрыться от мира за дверью своей комнаты, наглухо зажать лицо ладонями и.... плакать. Она даже не заметила, как рассеялся этот туман, обнажив пасмурное небо, затянутое низкими серыми облаками. Не помнит, как кубарём слетела с крутого склона. Как приземлилась, отхлестанная низкорослым кустарником. Она просто со всех ног бежит через лес. Бежит, потому что знает. Если вдруг остановится, то развернётся, найдёт эту проклятую таверну и вмажет по его распрекрасной роже. Ему, а потом каждому из его мерзких дружков. Расцарапает им лица. Хочется соскрести с губ мягкую кожу. Потому что она помнит. Помнит прикосновение его губ. Помнит их вкус. Помнит, как сбивалось его дыхание. Помнит, как он тихо стонет, стоит провести кончиками пальцев по его коже. Как начинают темнеть его глаза. Кажется, ещё чуть-чуть и он потеряет контроль, и тогда... Она останавливается. Ей будто снова тринадцать, и она смотрит, как бархатный край бордового платья снова свисает с этого высокого обрыва. И всё, что она может.... Капли катятся по щекам, падают на открытое декольте и тут же впитываются в бархат, оставляя темные пятна. Она ненавидит себя за то, что помнит, как эти сильные руки могут крепко прижимать к себе. Как ловкие пальцы зарываются в волосы. Совсем не руки разбойника. Руки нежные. Руки чувствующие. Она балансирует на границе обрыва. Ходит по самому краю. Ветер поднимается, рвёт волосы, небо все сильнее затягивается. В воздухе густо пахнет дождём. Нет, она не должна этого помнить. Она не хочет помнить. Но даже если биться лбом о камень выступа до тех пор, пока лоб не иссечется ссадинами, и кровь не начнёт заливать глаза, она забудет всё, только не это. Не его. И самое страшное в том, что она все равно хочет чувствовать вкус его губ на своих губах. Все равно хочет слышать его стон. Она снова хочет оказаться в его руках. Вбирать в себя запах его кожи до отказа, до рези в легких. Прикасаться к этой прекрасной коже кончиками пальцев, чувствовать её гладкость, слышать его рваные выдохи. И она ненавидит себя за это. Она не помнит, как стемнело, как грозовое небо окончательно затянуло чёрными тучами. Она бежала, пока не провалилась в заросший овраг, пока не ушла по пояс в густую болотную жижу. Только когда выбралась оттуда, поняла, что у неё совсем не осталось сил. Её туфли остались в этом болоте, но, Господи... Это такая мелочь. Ей даже немного жаль, что её саму не утащило на илистое дно, забивая рот грязными пузырями. Мария сидит на краю оврага до тех пор, пока тёплый проливной дождь не начинает лупить по затылку. Она сплёвывает с губ дождевую воду. Хочется разобрать себя по косточкам, по крупицам. Перемыть, очистить, собрать заново. Чтобы нигде, ни в каком потайном уголке не осталось его. Чтобы все заработало, как прежде. — Мария. Я задал тебе вопрос и жду ответа. Мария поднимает голову, и дядя тут же встречается с ней взглядом. — Ты можешь наконец объяснить мне, что с тобой произошло? — Просто.... — Что просто, Мария? — Просто я доверилась Робину. Знала, что нельзя. Что не должна была этого делать. Но доверилась. Доверила ему себя. Но он обманул меня. И, как оказалось, для него мои чувства абсолютно ничего не значат. И намерений серьезных у него тоже не было. Стакан трещит в сжатой руке. Колотое стекло вонзается в ладонь, режет теплые пальцы. Кровь вперемешку с бренди сочится к запястью, забирается под манжету. Мария смотрит на это застывшим взглядом. — Что просто, Мария? Голос дяди заставляет её встрепенуться, очнуться. Мария поднимает взгляд до его лица. Бенджамин не сводит с неё глаз. Пальцы ставят бокал на низкий журнальный столик. Какой ответ она могла ему дать? Что она была такой глупой, что не могла дышать без него? Что она с ума сходила по нему? Что она настолько растворилась в нем, что перестала существовать как отдельный индивид? Что той Марии, которой она была, больше не было? Что она могла сказать? Полюбуйтесь, дядя? Вот оно, ваше блестящее будущее, стекает с меня вместе с грязной жижей?! И она так устала от собственной лжи и увёрток. А её семья..... Они имеют полное право быть в ней разочарованными. А может.... Если бы она поговорила хоть с кем-нибудь.... Если бы доверила свою тайну... Возможно, они бы поняли её? Возможно, ей стало бы легче? Она набирает воздух в грудную клетку и на выдохе шепчет: — Просто... Я заблудилась... Нет. Она не могла. Не могла никому рассказать об этом. Дядя продолжает серьезно смотреть. А вот ей становится смешно. Она ждала от Робина серьёзных намерений? Серьезно? Серьезно?!?!?! Она будто оказывается запертой в собственной ловушке. Какая глупость. Губы растягиваются в кривой улыбке. Она борется с ней, но ничего не выходит. Видимо, уже истерическое. Лицо Бенджамина застывает. Его голос звучит ошарашено: — Тебя это... забавляет? Мы.... Места себе не находили. Она помнит, как дядя постепенно менялся в лице. Она почти видела, как по его лицу пронесся целый спектр красных оттенков, от чуть розоватого, до пурпурного. Как вздулась венка на его виске. Она даже не вслушивается, не пытается понять слов. Просто смотрит, как его лицо непрерывно двигается. Как открывается его рот. Как хмурятся лоб и брови. Он вроде бы говорит, что обошёл всю деревню. Что Мармадьюк с Лавдэй несколько часов бродили по лесу. Что гувернантка держалась за больное сердце. И его гнев всегда заканчивается одинаково: — Сию же секунду ты поднимешься в свою комнату и не выйдешь оттуда до самого отъезда! Ты поняла меня?! Мария поджимает губы, перестаёт улыбаться. Устремляет на него затравленный взор. Нет. Он бы никогда её не понял. А к черту. Все давно летит через задницу. — Могу спрыгнуть из окна своей комнаты, дядя, если вам от этого полегчает. Гнев Бенджамина всегда заканчивается одинаково: он запирает её в комнате, будто бы ей тринадцать. Маленькая дверца захлопывается так, что воздух бьет по лопаткам. Она хватает со стола вазу и запускает в синюю стену. В проклятый рисунок гор. Осколки вперемешку с водой разлетаются. Мария стекает по двери, сжимается и закрывает лицо руками. И всё, что она может.... Ну, вы поняли.

***

Может быть, прошел час, а может, год, прежде чем в дверь тихонько постучали. Это заставило выйти из добровольной комы. Вслед за стуком раздаётся голос. Такой же тихий. Неизменно мягкий. Ненавязчивый. — Стало быть, ванна уже набрана, мисс... Вам нужно прогреться, иначе вы заболеете. Мария поднимается и открывает дверь. Прямо перед её лицом лицо Догвуда. Такое доброе, мягкое. Вечное. Почти понимающее. И это так было нужно Марии сейчас, что она почти бросилась в его объятия. Сомкнула руки на его спине, уткнулась лицом в грудь, оставляя мокрые пятна на светло-оливковом жилете. — Ну... Мисс... Не плачьте.... Не плачьте... Стало быть, ваши близкие любят вас и заботятся о вас. Они переживают, мисс. Не серчайте на них. Не серчала она на них. Вся эта мерзкая ярость, лезущая изнутри чёрной пеной, была направлена только на неё. На неё и ни на кого больше. Даже не на Робина, который был не виноват, что был Робином Де Нуаром. И она ощущала себя такой грязной от этой злости, от всех своих запретных мыслей, желаний, лжи и вечных увёрток – что ванна была бессильна смыть с неё всю эту грязь. Переступив через чугунную стенку, она погрузилась в облако ароматной пены с эфирным маслом розмарина. Откинулась головой на белую эмаль. Закрыла глаза, погружаясь в омут воспоминаний. Таких ярких и реальных. Ощутимых. Она не должна была об этом думать. Не должна была вспоминать. Знала, что это было последнее, что ей нужно было сейчас. Что это — водоворот, который закрутит её, разорвет на куски, утащит на самое дно. Но она ныряет туда волчком. Она позволяет воспоминаниям себя унести. Широкая грудь на уровне ее лица. Завитки мокрых волос. И её пальцы, впивающиеся в его ровную кожу. А потом он наклоняется, и его губы накрывают её торчащий сосок, согревая тёплым дыханием. Она чувствует, как его язык двигается вокруг, каждый раз задевая маленький бугорок. Она прижала руку к груди, вспоминая, как его губы сминали её грудь. А дальше рука провела по выступающим дугам рёбер, прошла по плоскому животу, проследила путь его губ. Его языка. Мария выгнулась сильнее и прикоснулась к внутренней части бедра, поднимаясь всё выше. Закинула ногу на край ванны. И когда пальцы оказались там, она почувствовала влагу иной консистенции. Тёплую и скользкую. Воздух с тихим стоном вырвался из ее лёгких. Верхняя губа слегка изогнулась. Пальцы заскользили по коже, но что-то все равно было не так. Всё было не так. Это был не он. Нужны были его пальцы. Опытные, ловкие и умелые. Знающие, как сделать так, чтобы ей непременно было хорошо. Так, как никогда раньше не было. Так, как она не знала, что могло быть. Неприятная мысль, давно сидящая под кожей, дождалась своего часа, зашевелилась червями, тошнотворно зудя. Он был опытен. Сколько же нужно было иметь опыта близости с женщинами, чтобы знать о её теле больше, чем знала сама она, и так эффективно воздействовать на точки, как на кнопки, попадая точно в цель. Чертов Робин всегда стрелял в самое яблочко. А эта паршивая ревность уже давно раскручивала своё адское колесо, с каждым разом все сильнее набирая обороты. Захотелось нырнуть под воду с головой, выпуская пузыри воздуха. До самого последнего, пока лёгкие не станут разрываться, пытаясь вобрать хоть каплю кислорода. А потом всплыть вместе с этой пеной. И остывать, пока пена не полопается до последнего пузырька. И когда кто-нибудь, обеспокоенный ее долгим отсутствием, наконец выбьет эту дверь, — найдёт здесь ее остывшее тело. И тогда всем её мучениям придёт конец. Но она была жива, а значит, ей все равно были нужны его губы. Шепчущие, обжигающие дыханием, дразнящие, бросающие всякие дерзости, гадости. И так противоречиво нежно целующие. Нужно было чувствовать кожей его кожу. Видеть его лицо. Такое дьявольски красивое, просто убивающее своей красотой. Не сделав вдох, Мария медленно опустилась под воду. Ей снова 13, и она снова смотрит, как пузырьки воздуха поднимаются на поверхность, как маленькие жемчужинки. Никаких единорогов. Никакого волшебства. Что, если на этот раз она так и не поднимется на поверхность? Вдруг под водой почувствовалась тихая, но гулкая вибрация. Тяжелые удары в дверь. Мария выныривает, делает глубокий вдох, убирая с лица прилипшие мокрые волосы. — Мария! Она оборачивается на запертую дверь. — Да? — Просто хотел убедиться, что ты в порядке. Вот она, настоящая магия. Снова вытаскивает её со дна. Может быть, дядя и не понимал её... Но он её любил. Мария снова уперлась головой в мраморный борт. Однажды она спасла целую Долину. Бросилась в пучину с высокой скалы и вынырнула на белоснежном единороге. Неужели из-за какого-то придурка она готова утонуть в собственной ванной? Какая жалкая, бесславная смерть. Она ведь... Не дала ему себя в обиду тогда. Так она не даст и сейчас. Она не покончит с собой в этой ванне, пока оборванец будет пить стаут и развлекаться в таверне с Джессикой. Она — Мария Мерривезер. Лунная Принцесса Мунакра. И её совсем не устраивают такие расклады.