Моя великая вина
11 января 2026, 13:15Т/И долго не отвечала на его последнее сообщение. Оно лежало в телефоне горячим напоминанием.
Слишком хорошо ты помнила, как пахла его кожа — холодом, вином, дорогим парфюмом. Как звучал голос, когда он выдыхал твоё имя, будто самый главный грешник...?
Голова гудела от невыносимых, еретических мыслей:
«Что, если этот город просто клетка? Что, если я исчезну, и никто, даже Аякс, не сможет найти меня в этой вечной мерзлоте?»
Ты вспоминала битву на пороге: огненный, открытый гнев против ледяной, вежливой угрозы. Мужчины не делили добычу. Они делили твою душу, нет, они рвали на части, словно хищники, делящие плоть распятого Христа.
А его последнее обещание — «Я этого так просто не оставлю» — разъедало вены, как чистый, сладкий яд. Душа, истерзанная выбором, была слишком уставшей, чтобы держаться за последний здравый смысл.
Т/И с раннего утра не находила себе места, проводя мужа на очередную важную встречу предвестников. Еда в горло не лезла, максимум что ты смогла себе позволить, чашку кипяченой воды, прозрачной и пустой.
Принятие ванны всегда была убежищем, ритуалом, попыткой вернуть телу чистоту после тяжелого дня. Ты не любила душ за его прямолинейность.
Аякс дарил тебе горы скрабов и морской соли — он пытался "законсервировать" тебя в ароматах роз, пока ты медленно гнила изнутри.
Наконец, сбросив с себя грязную, липкую от тревоги и пота одежду, шагнула в ванную комнату. Времени на ванну не было. Тысяча непокорных мыслей, словно кладбищенские вороны посещали твою голову все чаще и чаще, кружили над рассудком, ожидая момента, когда окончательно станешь падалью, после вчерашней встречи с капитаном кавалерии.
Сначала тебя обожгли ледяные струи, колючие, словно иголки вины, а затем полил кипяток, пытающийся смыть грех. — Хм...свариться заживо в душе, тоже ведь выход?
Ты вылетела из дома, наплевав на приличия и многослойную одежду, в которую кутались твои завистливые соседки, и, наверное, все жители Снежной.
На тебе лишь было короткое, чёрное, откровенно сексуальное платье, которое Аякс безумно любил. Сверху дорогая, тяжёлая шуба, подаренная им на прошлую годовщину. Эта шуба была символом золотого плена, овеществленной любовью предвестника, которая должна была греть, но вместо этого медленно душила.
Твой путь лежал к первому попавшемуся бару, — жалкому балагану, где можно было утопить тревогу в дорогом вине и на время заглушить гул собственных мыслей, похожий на сирену. На небе, вместо милосердного светила, распятое и злое, висело обеденное солнце. Оно казалось стигматом на теле небосвода, кровоточащим светом прямо в твои сузившиеся зрачки. Это было не солнце — это была смеющаяся гильотина, проливающая свет на каждый миллиметр твоего падения. В его лучах твой роковой выбор выглядел не как ошибка, а как персональный Вавилон, который ты строила кирпич за кирпичом, зная, что он погребет под собой всё святое.
В падающей тени у входа в бар, кто-то курил.
Знакомый силуэт. Его поза вальяжна, пальцы лениво играют с чужим шарфом.
— Вот это встреча, не ожидал встретить тебя здесь, — его голос похож на насмешку, на издевательский аплодисмент краху идеального образа.
Он делает шаг вперед, выходя из тени, и лукавый, синий глаз скользит по всему телу. Он не просто смотрит — он раздевает, вырывая из-под слоев дорогого меха твою истерзанную выбором совесть. Он читает каждый твой страх, каждое сомнение, каждую каплю пота на твоем виске.
— Моя подруга наконец-то решила дать себе свободу выбора, или право на ошибку? — он произносит это слово медленно, смакуя каждый слог. — Как ты это называешь в своей голове, чтобы не сойти с ума? Поиск себя? Старая привязанность?
Ты замерла, словно пойманная тень. Слова превратились в прах на языке. Он не мог не ждать. Он будто знал, что ты придешь. Читал как открытую книгу.
Он подходит вплотную, и ты чувствуешь его запах.
— Признай это, Т/И. С того самого дня, как я переступил порог твоего дома в первый раз, я не предлагал тебе выбор. Я предлагал тебе осквернение души. И ты жаждала его. Ты пила мою ложь, как святую воду, пока я медленно, сантиметр за сантиметром, отвоевывал твою душу у этого преданного, но слепого пса.
Кейя курил, что было для него необычно — жест, полный скрытой нервозности или намерения. Дым, исходящий от тонкой сигареты, был одуряющим, приторно-сладким, как настойка на нектаре попрыгуний, он вился в холодном воздухе, словно змея.
Он взял тебя за подбородок, заставляя смотреть прямо в бездну своего глаза. И выдыхнул клубы дыма прямо в лицо. Втянув это в лёгкие, и ощущение было схоже с первым глотком виски — мгновенное, опасное очищение. Оно пахло как наркотик. Но именно этот чужеродный, сладкий яд казался сейчас единственным лекарством от внутренней боли.
— Мы оба знаем, почему ты здесь. Не ради разговоров. Ты здесь, чтобы совершить то самое, непрощаемое, на что я дрессировал тебя с нашей первой встречи. — Он наклоняется к твоему уху, и его бархатный шепот превращается в финальный приговор, вырывая из ступора.
Он галантно распахнул дверь, приглашая тебя войти. И ты шагнула внутрь.
Бар встретил шумным, давящим полумраком, он был нестерпимо горьким и тесным, как гроб, который ты сама себе сколотила. Запах дешевого табака, алкоголя и пота смешивался в удушливый коктейль, вытесняя из легких чистый воздух.
Места выбранные им были не случайны. У барной стойки. Ведь стулья стояли слишком близко.
Кейя не отрывал от тебя проницательного взгляда. Его единственный синий глаз сверкал в полумраке, словно пытаясь выжечь в твоем мозгу всё, что было связано с Аяксом, домом и детьми.
Парень плавным, ленивым движением пододвинул к тебе стакан, толкая его кончиком пальца, словно жидкий грех. — Будешь?
Ты облизала пересохшие губы. В этот момент сознание резко, хирургически точно очистилось. Словно лезвие разрезало удушающий узел, который затягивался на твоей шее годами. Вся твоя правильная жизнь, твои материнские обязанности, твоя верность предвестнику — всё это вдруг показалось дешевыми декорациями, картонным домиком, который смыло первым же штормом. Осталась только жажда. Животная, грязная жажда саморазрушения.
Ты медленно кивнула, принимая его вызов. Это не был кивок согласия — это был первый камень, брошенный в витрину твоего брака. Ты услышала, как бьется стекло твоей репутации.
Альберих тяжело, с хищным торжеством выдохнул. Он победил. Он разложил тебя на атомы, не коснувшись и пальцем. Плавно, как змея, он взял свой стакан у бармена. Ты обхватила пальцами холодное стекло, не сводя с него глаз. Ты хотела запомнить его таким — твоим палачом, твоим проклятием, перед тем, как алкоголь и страсть окончательно добьют твой рассудок.
Он поднёс свой стакан к твоему. Раздался звонкий, колючий звук, который эхом отозвался в твоей опустевшей, выпотрошенной душе.
— За нас! — промурлыкал он. Его голос обволакивал, как патока, в которой тонет очередная бабочка. — И за нашу неизбежность, милашка.
Он не просто пил за встречу. Он пил за то, что завтра ты проснешься в его номере, не зная, как смотреть в зеркало. Он пил за то, что правильной Т/И больше не существует. В его синем глазу плясали искры той самой бездонной ямы, в который ты только что прыгнула с головой.
Ты поднесла стакан к губам. Вкус был горьким, как правда, и жгучим. Ты морщилась, пока не опустошила первый стакан залпом. Горькая жидкость обожгла горло, пищевод. Сознание начало ускользать, превращая бар в калейдоскоп из потных тел и липких пятен. Язык развязался, выпуская наружу демонов, которых ты годами душила внутри себя.
— А ты задумывался, почему всё именно так? — спросила ты, будто в воздух.
— Задумывался, — парень закусил губу, он смотрел на тебя с той самой жадностью, с какой стервятник смотрит на умирающую добычу. — Думал о тебе каждый день с того момента, как ты покинула Мондштадт. Думал о Дилюке, о страхе, о твоем выборе...
— Хватит о прошлом! — резко качнулась в сторону, почти врезаясь плечом в его плечо. Тебе нужен был ответ. — Я говорю о том, что происходит с нами сейчас... Почему мы не можем просто оставить друг друга в покое? Почему, куда бы я ни шла, ты всегда оказываешься рядом? Именно там, где я из последних сил пытаюсь быть нормальной... идеальной женой, матерью, у которой всё под контролем?
— Потому что правильность тебя убивает, овечка. — Его голос стал ледяным и опасным. — Твоё счастье с ним, это долг. А я, твоя желанная свобода, которой ты боишься больше, чем смерти.
Ты сглотнула, чувствуя, как ком в горле мешает дышать. Моргнула раз, другой, перед глазами снова всё плыло. То ли от алкоголя, выпитого залпом на голодный желудок, то ли от этого невыносимого взгляда, который видел тебя насквозь. Т/И сидела и глупо моргала, не понимая что происходит. С ней, между ними, в мире. Не понимала вообще ничего.
Но... почему его присутствие успокаивало ее? Почему голос казался более родным, нужным сейчас, чем голос Аякса или... кого бы то ни было? Может потому, что ему тоже было больно?
Ты украдкой взглянула на него. По крайней мере, тебе так показалось. Тело покрылось мурашками. Соски напряглись.
— Кейя...
— М? — он отозвался низко, почти в самое ухо, заставляя живот почувствовать бабочек.
Ты ничего не ответила, лишь втянула запах его кожи — смесь вина, табака, и манящей опасности. Всё, что происходило в этом баре Снежной, было ошибкой, катастрофой, концом твоей жизни. Но твоя пьяная голова не была готова что-либо менять.
Т/И вновь посмотрела на него. На его манящие, приоткрытые губы, острые черты лица. Он был слишком близко, и это совсем не пугало.
— Поцелуй меня, — тихо попросила ты, не осознавая, что действительно сказала это вслух.
— Это то, чего ты хочешь сейчас, глупая? - спросил Кейя и затаил дыхание.
— Да. — Тихо ответила Т/И, и ее голос дрогнул.
Он властно обхватил твою руку, поднял тебя со стула и повел не к выходу, а в самый конец зала. Шумные разговоры, пьяные, лежащие тела на полу — всё стало неважным фоном.
Он толкнул дверь женского туалета. Две девушки у зеркал, подкрашивающие губы, вздрогнули, а встретившись взглядом с капитаном поспешно вышли.
Парень прислонил тебя к грязной стене внутри первой попавшейся кабинки. Кто знает, сколько таких же пар было здесь до них.
Альберих шумно выдохнул, его руки резко сжались, оказавшись на твой талии и подбородке. Он притянул тебя еще ближе к себе, хотя, казалось, ближе уже некуда.
Горячее дыхание, аромат вина, табака, коснулись твоего лица. Ты перестала дышать. Точно не отдавая себе отчет в том, что была уверена в происходящем.
Разве теперь можно было быть хоть в чем-то уверенной?
Поцелуй был неторопливым, но все еще неожиданным. Капитан накрыл губы осторожно, мягко, будто боялся, что Т/И передумает.
А ты в который раз поплыла. Так и не понимала, почему происходящее так сильно успокаивало, но останавливаться не собиралась, погладив Кейю ладонью по лицу, и ответив на поцелуй, приоткрывая рот шире.
Их губы вдруг начали соревноваться друг с другом. Поцелуй стал быстрым, дерзким, будто они наказывали друг друга за что-то. Это было так неправильно, что даже хорошо, и останавливаться абсолютно не хотелось.
Он скомкал твое платье в пальцах, сжимая талию сильнее, и ты открыла рот еще шире, впуская его язык, позволяя ему вылизать собственный рот. То ли стон, то ли вздох вырвался из горла, и парень проглотил его, напирая еще сильнее.
Это было дико. Дико странно, неправильно, одновременно горячо и хорошо. Так хорошо, что даже больно. Т/И дернулась, отпуская губы первой. Ты тяжело дышала, глядя ему в глаза. Блестящие от похоти. Посмотри ты в зеркало, в отражении увидела бы то же самое.
Переплетая свои пальцы с пальцами капитана, ты медленно расслаблялась.
— Теперь, дорогая, ты можешь снять свою "броню", — промурлыкал он, и его пальцы осторожно, но решительно потянули за край тяжелой шубы, подаренной Аяксом.
Шуба рухнула на пол с глухим звуком, словно последняя защита. Ты осталась в коротком черном платье. Здесь, в тусклом, мертвенном свете, оно выглядело вызывающим, постыдным. Ты чувствовала себя неуверенным подростком, со слезами на глазах, перед первым разом, — испуганной, маленькой и абсолютно не готовой к каше, которую сама и заварила.
— Хах, посмотри на себя... — выдохнул он, сокращая расстояние до миллиметра. — Повелась на сладкие речи. Маленькая, глупая овечка, загнала себя в угол. Не молодая уже, должна была знать, куда это все ведет. Знала, что в конце не будет спасения, и все равно же пришла.
Он прижал тебя к стене сильнее, и ты почувствовала, как по коже пробежал холод. — Ты сама выбрала этот тупик, милая. И теперь некого винить в том, что волк оказался так близко.
Его синий глаз горел. Ты чувствовала, как адреналин вскипает в венах и сжигает кровь. Резким движением ты сняла его глазную повязку, следующим — молнию на спине. Платье упало к шубе.
Ты стояла в одном белье, чувствуя ледяной воздух и обжигающее присутствие Кейи. Это был не сексуальный жест, а акт отчаянного, публичного признания, пусть и в убогой уборной бара.
— Ты выбрала худшее место для этого, овечка, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на благоговейный ужас. — К тому же, выбрала худшего из возможных. Меня.
Он придвинулся вплотную, перекрывая собой весь остальной мир. — И ты получишь всё, о чём просишь.
С этими словами он притянул тебя к себе, захватив в объятия, и его губы очередной раз накрыли твои. Поцелуй был яростным, унижающим и освобождающим одновременно. Это была месть Кейи, которую ты приняла как должное. Он сминал тебя в объятиях, его язык нагло и властно проникал в твой рот.
Состояние Т/И в его руках тешило самолюбие и радовало глаз: сбитое дыхание, поплывший взгляд, искусанные губы.
Он подхватил тебя на руки — Хочешь прямо здесь?
Ты тяжело дышала, глядя ему в глаза. Блестящие от похоти.
Скажи: «да», — словно тот самый чёртик, сидящий на левом плече, подло подсказал тебе. Это было против правил. — Да... — не соображая, повторила за ним Т/И. — Еле пробормотала ты, опустив глаза и спрятав их под упавшей чёлкой.
Услышав это, он озверел. Ему было достаточно даже такого согласия. Теперь он мог хоть и частично, но не сдерживаться.
Кейя слегка подкинул тебя вверх, заставляя обвить ногами его бедра, и прижал тебя к своему бугру в штанах.
— Хорошо. Ты хотела, чтобы всё было так. Ты это получишь.
Поцелуй за поцелуем был быстрым, дерзким. Твоя рука нашла замок на его брюках, и почувствовала этот опасный, твердый объем и не смогла сдержать нервной улыбки:
— И как ты с этим живешь? Оно же в штаны не вмещается...
Он лишь горячо хмыкнул.
Тесное пространство кабинки, шум голосов — всё это превратилось в адреналин, дающий уверенность для вашего греха. Верно, это было неправильно, некрасиво, но так освобождающе, что ты застонала, впиваясь ногтями в его плечи.
Кейя внезапно проталкивает палец в твой рот и скользит по зубам. Выражение его лица становится мягче, брови слегка сводятся к переносице. Его свободная рука проходится тебе по щеке и поправляет волосы, пока вторая изучает полость рта.
— Ызврущенец, не хоцу, — отвечаешь ты, пытаясь оттолкнуть чужой палец языком.
— Не хоцесь? — дразнится он. — Но все твои действия говорят об обратном. Говоришь, я извращенец, — мурлычет он, глядя сверху вниз. — Говоришь, у меня что-то в штаны не вмещается. Скоро я покажу, что и куда я могу вместить, — обещает парень. — Ты действительно постаралась, чтобы меня довести. — томный голос наполненный таким осязаемым возбуждением, что его буквально можно ощутить на себе.
Он исполнил обещание. Т/И вскрикнула. По телу пронеслась легкая волна удовольствия. Ладони Кейи переползли на спину и спустились к пояснице, дразня тебя мимолётными прикосновениями. Словно суккуб, он обвел чужой язык своим, поймал губами и пососал. Ты в его руках раскраснелась ещё сильнее.
Член двигался туда-сюда, проникая глубже, и головка давила куда-то так приятно, что девушка снова сорвалась на стон, прося большего.
— Мг-ах! Я не...могу.. — Глаза невольно закатились. Ты закинула голову назад, тяжело дыша через рот, жадно глотая воздух. — Просто п-продолжай, — с трудом выдавила это Т/И из себя и всхлипнула.
Кейя отстранился, горячо облизал соблазнительную розовую дырочку, играясь с ощущениями, и сходу толкнулся внутрь. Полученный в ответ стон прозвучал слишком привлекательно. Т/И вильнула бёдрами, сильнее насаживаясь на язык.
— Прекрасный голос. Покричи для меня.
Воздух постепенно покидал лёгкие. Т/И давилась слюной, пыталась сделать вздох и стонала в поцелуй, пока окутывающий со всех сторон жар постепенно проникал глубоко под кожу. Без всяких сомнений, Кейя умело кружил голову своими действиями. И так же умело заставлял других хотеть отдаться ему.
Капитан взял тебя, и ты наконец почувствовала, что твоя идеальная жизнь рухнула. Она рухнула не в тихой спальне под шелковым одеялом, а в грязной кабинке под шум чужой пьяной жизни.
Вся твоя «правильность», вся эта роль прилежной жены, на которую соседские женщины смотрели с хорошо скрываемой завистью рассыпалась в пыль. Ты была идеалом, та, что не ходит на блядки, та, что всегда держит спину прямо, а воротничок — чистым. Но всё это оказалось лишь бутафорией, картонным фасадом твоего личного театра.
Кейя смог обнажить твою истинную суть, содрав эту фальшивую кожу вместе с одеждой. Здесь, в этом разрезе бытия, среди его запаха — табака и дорогого алкоголя, ты наконец стала открытой: честно измученной и безнадежной. Твоя святость была лишь суетой сует, и теперь, когда мат поставлен, ты впервые ощутила облегчение от того, что больше не нужно притворяться. Ты — ересь, ты — пешка, которая наконец-то позволила себя съесть.
Еле разлепляя глаза, в которые беспощадно бил утренний луч света, ты чувствовала как реальность возвращается серией тупых ударов. Боль в голове немедленно отозвалась пульсацией в каждой клетке измученного тела. Т/И начала ерзать, выдавая свое пробуждение, чувствуя, как тело, парализованное инсультом вины, постепенно возвращается в этот ад наяву.
Это был не сон. Ты не испарилась, не рассыпалась в прах в той кабинке. Ты проснулась.
На удивление, ты оказалась в опрятной, почти вызывающе чистой квартире. Здесь не пахло перегаром или табаком. Здесь пахло холодом и тем самым парфюмом, который вчера стал твоим проклятием. Воздух был стерильным, как в операционной, где тебе только что ампутировали прошлую жизнь.
Ты лежала, боясь пошевелиться, чувствуя, как под кожей копошится осознание: ты больше не та женщина, что вчера вышла из дома. Та прилежная жена осталась лежать на грязном полу бара вместе с шубой Аякса. А здесь, на чистых простынях, осталось только нечто новое — окончательно грязное.
Твоя новая свобода была лишь очередной декорацией, которую ты сама себе воздвигла, чтобы не видеть главного: из одной клетки ты переползла в другую, поменяв родные золотые прутья на ржавую колючую проволоку. Ты больше не принадлежала Аяксу, и не принадлежала себе. Ты не стала королевой, эта «свобода» была самым страшным обманом, на который ты когда-либо покупалась.
Капитан стоял у приоткрытого окна. Силуэт разрезал утренний полумрак, словно текстуру плохо прорисованной реальности. В пальцах держал сигарету. Затягиваясь, он прикрыл глаза, будто бог покинул человечество и он теперь просто наслаждается тишиной и вседозволенностью.
— Будешь?
Т/И кивнула и вытянула руку. Пальцы дрожали, когда капитан кавалерии протянул тлеющий огонек слишком близко, ты едва не уронила его на тяжелое одеяло, под которым еще теплились остатки памяти о вчерашней суете.
— Сделай затяжку, но не пытайся вдохнуть слишком глубоко, — начал объяснять он, садясь на кресло возле кровати.
Ты хмыкнула, приоткрыла губы и поднесла к ним сигарету, сильно сжимая. Затянулась. Повторяя за ним, прикрыла глаза. Ощутила горечь табака на задней стенке горла.
Ты все-таки закашлялась и весь дым вышел сам. — Это...это что? — спросила Т/И, кашляя еще несколько раз, и смотря слезящимися глазами на него.
— Поздно спрашивать, не думаешь? — ухмыльнулся Альберих, дерзко, словно бросая вызов ее неумелости. Сейчас, в утреннем полумраке, его улыбка была другой.
Перебрасывая слипшиеся волосы, ты смотрела, как он курит, выдыхая кольца — идеальные геометрические формы в мире, где всё остальное пошло прахом. Он выглядел слишком расслабленным для того, кто только что помог тебе разрушить привычную жизнь. Его глаза были также закрыты, а он выглядел слишком расслабленным.
— Хочешь еще? — медленно, протяжно спросил он, не глядя на тебя.
Парень открыл глаза. Ты увидела его средне расширенные зрачки — в которых не было ни смерти, ни искупленья. По телу прошлась волна холодной дрожи.
Т/И медленно откинула одеяло, и села напротив него, почти соприкасаясь коленями.
— Будь еще ближе, — одной рукой он похлопал по своим бедрам, а второй поднес самокрутку к губам, — ты же хочешь забыться, да?
— Д-да, — выдохнула ты, с дрожью в голосе и приподнялась.
Тебя било малой дрожью, опускаясь на его бедра, седлая его. Промежность Т/И коснулась теплой ткани штанов, а пальцы легли на плечи. Тем временем, его рука по-собственнически сжала талию, смотря друг другу в глаза и ничего не говоря.
— Я тоже хочу, кошечка, — снова горько ухмыльнулся и сделал новую затяжку.
Т/И второй рукой коснулась его лица и приблизилась к его губам своими. Секунда. Кейя накрыл ее губы своими и открыл рот, выдыхая дым в приоткрытые губы. Ты закрыла глаза, чувствуя, как горький дым обволакивает горло, и отстранилась, выдохнула дым в потолок.
Голова закружилась сильнее. Весь мир стал суетой и возней.
Он повторил это, но во второй раз не позволил тебе отстраниться — прижал ближе, надавливая ладонью между лопаток, будто вбивая последний гвоздь в твой крест.
Девушка вдавила ногти в плечи парня, поерзала, продолжая держать его губы своими. Альберих больше не вдыхал сигаретный дым, не делился им с ней. Сигарета исчезла, растворилась в светотени. Исчез весь мир. Остались только две пешки, брошенные рукой создателя на поле огромного игрального стола. Все остальные люди — лишь такие же пешки, и вы с капитаном не исключение. Вы застыли в центре этого эндшпиля, осознавая, что любая фигура на доске рано или поздно будет съедена.
Найдя его глаза своими, едва фокусируясь, и ахнула. Синяя радужка исчезла, остался только черный зрачок. В его взгляде не было ничего, кроме дикой, почти животной похоти и желания. В его движениях, в том, как он сжимал обеими руками талию, вдавливая в свой пах, было слишком много всего. Т/И хотела кричать, в этот раз снова от того, как хорошо ей было.
Т/И чувствовала, как пульсирует ее влагалище, как напрягаются мышцы внутри, ощущала, как вздрагивает под тканью штанов член, могла даже почувствовать его размер, отчего влаги между ее ног становилось все больше.
— Так... получится забыть? — спросила ты, задыхаясь, и снова мазнула губами по губам капитана, закатывая глаза от запретных, сладострастных ощущений с другим.
— Я помогу тебе забыть, малышка, — рыча шепотом произнес он, и одна его рука зарылась в чужих волосах, натягивая у корней, словно терновый венок.
Т/И застонала, когда трение между ног стало невыносимо приятным, и крупно задрожала. Нашла его губы своими, будто пыталась забрать его слова обратно.
— Ты не заслужил эту боль, — выдохнула ты в чужой рот, и губы скользнули по его губам в сторону, к щеке.
Ты опустилась поцелуями ниже, к шее, и уткнулась в нее носом, вдыхая аромат мужского тела. Его хватка на талии расслабилась, но Т/И продолжала ощущать, как пульсирует его член под ней. Чувствовала, как горячо и влажно у нее между ног и не понимала: это натекла ее собственная смазка или он кончил в штаны.
В висках зазвенело, а в горле пересохло.
— Я заслужил все, — ядовито промурлыкал капитан, и Т/И ощутила, как он откинулся назад и лег на спину прямо на пол, — и я заберу, отниму все, что мне было положено с самого начала. В отличие от рыжего ублюдка, моя свобода, это отсутствие обязанностей и право гнить вместе. А не быть любимой, и каждый день получать дорогие подарки, умоляя простить очередной проступок или задержку на работе.
Было страшно услышать такую правду. Т/И поспешила закрыть глаза, будто это могло спасти. Будто тьма под веками была безопаснее реальности, где ты только что проиграла саму себя на этом игральном столе. Ты прислушивалась к сердцу Кейи — к ровному, ленивому стуку диктатора — и вдруг ловила себя на том, что сбиваешься со счёта. Удар. Пауза. Слишком длинная.
На секунду ей показалось, что это его сердце собирается остановиться.
А потом она поняла, нет. Это ее собственное рвется, захлебывается, не выдерживает всей сложившейся ситуации. В голове, перекрывая гул ветра за окном, зазвучал собственный приговор: Наверное, что-то не так со мной. Ты чувствовала, как сердце разбивает в кровь безжалостная любовь. Т/И поняла, что измучает себя до самого дна, до последнего вдоха в этом балагане. Невезучая, дремучая змея, любовь твоя гремучая, ядовитая, — она пульсировала в тебе, отравляя память о любимом Аяксе и превращая близость с сыном Каэнри'ах в медленную казнь.
Пол был ледяным, несмотря на ковёр. Снежная никогда не отпускала — она жила в стенах, в стекле, в дыхании. За большим окном выл ветер, бросая снег, словно камни. Столица дышала злобно и равнодушно, как зверь, привыкший пожирать своих.
Свобода...
Слово резануло слух. Оно звучало фальшиво в этой комнате.
Свобода.
Ты на мгновение прикрыла глаза, и перед внутренним взором невольно всплыло лицо Аякса. Его смех, его вечно растрепанные рыжие волосы, его тепло, которое ты еще вчера принимала как должное. И в ту же секунду ты почувствовала, как что-то в пространстве надломилось. Реальность пошла трещинами.
Кейя, который только что прижимал тебя к себе, резко напрягся. Его тело под твоими ладонями в одно мгновение превратилось в камень — холодный, неподвижный, мертвый. Ты ощутила, как его сердце пропустило удар, а затем забилось в каком-то рваном, испуганном ритме. Его взгляд — только что ленивый, туманный от похоти и алкоголя — мгновенно остекленел. В этом синем зрачке больше не было животного желания. Там застыл первобытный, ледяной ужас.
Он смотрел не на тебя. Он смотрел сквозь тебя, туда, где за стеклом бушевала белая смерть.
Т/И медленно повернула голову. Очень медленно. Так поворачиваются люди, которые нутром чуют, что за их спиной разверзлась пропасть, но всё еще надеются, что им это просто кажется. Ты видела, как медленно оседает пыль в луче тусклого зимнего солнца, слышала, как скрипит дерево под весом Кейи... и вот, наконец, окно.
За ним расстилалась центральная площадь Снежной. Огромная, безликая, ослепительно белая, похожая на чистый лист бумаги, на котором сейчас будет написана самая кровавая глава твоей жизни.
И собор... Его шпили, которые ты привыкла считать символом величия, сегодня выглядели иначе. Они напоминали острые, обледенелые зубы капкана, который замер в ожидании, готовый сомкнуться на горле жертвы.
Ты еще не видела фигуру на карнизе, но твоя душа уже выла от осознания: расплата пришла. Она не будет кричать, не будет выбивать двери. Она будет молча смотреть на тебя с той высоты, на которую ты её сама вознесла своей ложью.
На самом верху собора, на узком, обледенелом карнизе, за который едва ли можно удержаться пальцами, стояла фигура. Серое пальто било неистовым ветром, будто оно само пыталось сорваться вниз, не желая быть частью этого кошмара. Рыжие волосы — слишком яркие, слишком живые для этого мёртвого пейзажа горели на фоне серого неба, как последний сигнал бедствия.
— Аякс... — имя сорвалось шепотом, как молитва, в которую ты сама не верила.
Память ударила сразу, без пощады. Его взгляд прошлым утром. Не тревожный. Как он задержался у двери на лишнюю секунду, которую ты тогда не заметила.
— Я скоро вернусь. Куплю тех сладостей, которые ты любишь. Для детей тоже возьму.
Он видел сообщения, знал.
Он не уходил на собрание предвестников.
Он был здесь.
Под вашими окнами.
Он слышал. Видел. Понимал всё.
(а не сигареты) , и в его синем глазу на мгновение мелькнуло что-то похожее на эмоцию невменяемого психа, прежде чем он снова надел маску безразличия. — Я нажал на курок, но ты... ты зарядила этот пистолет.
Он отстранился, подходя к креслу и подбирая свою повязку. Надел её медленно, возвращая себе привычный вид Капитана кавалерии, гостя из далекого Мондштадта.
— Пойдем. Нам нужно уходить, пока охрана не начала поквартирный обход.
Ты стояла посреди комнаты, глядя на смятую постель, на самокрутку, всё еще дымящеюся в пепельнице, и на собор за окном. Свобода оказалась не райским полетом, а самым неудачным падением.
Аякс победил. Даже умерев, он сделал так, что ты никогда не сможешь принадлежать сопернику из Мондштата по-настоящему. Каждая секунда в объятиях капитана кавалерии теперь будет пахнуть железом крови на снегу.
— Иди, — выдохнула ты, наконец обретая голос. Он был чужим. — Уходи, Кейя.
Он замер у двери, не оборачиваясь.
— Как пожелаешь, грешница. Но помни, в этой мерзлоте выживают только те, кому нечего терять. Тебе теперь нечего.
Дверь тихо щелкнула, закрываясь. Ты осталась одна в пустой квартире напротив собора. Снег на площади продолжал падать, бережно и равнодушно укрывая алый цветок, пока от него не осталось лишь смутное розовое пятно.
Жизнь была прекрасна.
###
— Ветер в Снежной всегда пахнет грустью, но сегодня он пахнет тобой, Т/И. И горечью поражения. Я ведь просто хотел услышать, что это ошибка. Что ты скажешь ему «нет». Я был там, и слышал, как каждый звук вашего смеха выжигает во мне то, что не смог выжечь огонь Бездны. Я пережил монстров. Я пережил непроглядную тьму без звезд. Но я не могу пережить минуту, в которой ты смотришь на него так, как никогда не смотрела на меня. Моя любовь к тебе была моим единственным якорем в этой гавани. И ты обрезала канат.###
Он видел ваши тени на занавесках. Он слышал тишину, которая наступила после слов «Поцелуй меня».Человек, переживший Бездну, не смог пережить день, в котором выбрали не его.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!