- 1 -

1.       Девочку страшит всё в этом высоком холодном зале. Всё словно из стылого серого камня. Сырого от ползущей по стенам воде или… от слёз. Каждое слово с губ, каждый выдох или стон, утроенные эхом, взлетают к потолку и беснуются там, как невидимые летучие тени. А обжигающие воющие сквозняки так и норовят залезть в рукава или под юбку.       Хорошо Мама успела надеть на Палессу шерстяное платье, тёплые вязаные чулки и плащ с капюшоном с подбоем. Но слабые ноги всё равно мёрзнут в грубых деревянных башмаках. В обуви непривычно и шатко — девочка с трудом ходила даже босой. Дома же всегда было протоплено до истомы. В очаге весело трещал огонь, кипел в котелке вкусный суп, пахло свежей выпечкой и травами. У Палессы было много набивных тряпичных кукол и деревянных фигурок. Что-то делала из лоскутков Мама, что-то она покупала для дочки на ярмарке. Они хорошо жили в тёплом уютном доме. Палесса одинаково любила всякое время года, потому что в каждом была счастлива. Мама учила девочку плести, вязать и вышивать. Но не подпускала к огню, боясь, что дочь оступится у очага…       — Ну же, девочка, расскажи нам о своей маме? — Вопрос заставил Палессу вынырнуть из воспоминаний, где хотелось раствориться и забыть кошмары последних двух дней.       Девочка поискала красными от слёз глазами Маму. Та всё ещё стояла посреди зала на коленях в одной тонкой изорванной нижней сорочке, такая же белая как ткань, покрывающая её посиневшее от холода тело. Палесса сжалась: даже ей, изнеженной, выращенной в любви, было ясно, что маму били. Женщина была вся в кровавых ссадинах и синяках, пушистые лёгкие волосы, в которых и зимой жило солнышко, сейчас висели грязными мокрыми плетями.       — Отпустите Мамочку. Пожалуйста! — прошептала Палесса, просить — это всё, что она могла.       Мужчина, что терпеливо и спокойно вёл дознание, улыбнулся, выдавил скупую, вынужденную мягкость на уголки губ. Он действовал хитро и осторожно.       — Конечно, её отпустят, если она невиновна. Говори, девочка. Расскажи о маме.       Палесса сняла плащ и протянула человеку, от которого веяло равнодушием более острым, чем сквозняки этого жуткого места.       — Дайте его Маме… прикрыться.       Следователь стрельнул взглядом на неподвижную фигуру в глубоком кресле, чьи тёмные глаза были чернее печной сажи. Инквизитор едва заметно кивнул и положил подбородок на расслабленную кисть. Недавно родившая инфанта не была такой милой… Он рассматривал безродную пичужку, её аккуратные длинные косы, красиво и крепко уложенные на голове. Едва растрёпанные, несмотря на пережитое. Кукла с медовыми волосами, дьявольское искушение для чресел. Чистый высокий лоб, изящный рисунок бровей, большие усталые глаза. Его раздражала невинная прелесть этого отродья. Господь, храни силу духа! Приговор матери был делом решённым, но хотелось осудить и дочь, уж больно прямо сидела и дрожала от холода, а не от страха.       Детский плащик набросили на полуобнажённые плечи женщины, её глаза посветлели и залучились. В сыром зале словно стало теплее.       — Ну вот, девочка, мы сделали, как ты просила.       — Благодарю вас, сэр. — Палесса посмотрела на Маму.       «Можно? — просил детский взгляд. — Я не сделаю тебе хуже?»       «Говори, родная!» — одними глазами ответила Мама и улыбнулась.       Перо на секунду замерло в руках секретаря, напряглись трое квалификаторов за длинным столом с бумагами, и Палесса начала рассказывать.       — Мама прекрасная хозяйка. Поэтому у нас крепкий тёплый дом и большой сад. Весной, когда раскрываешь окно, в комнату тянутся ветки жасмина, и пахнет сладко и горько. Сливы и яблони всегда в цвету.       — Она лжёт! — ядовито выплюнул худой горожанин, которого Палесса даже не знала. Запахло ртом с гнилыми зубами. — Ваше Святейшество! Там весь сад затянуло терновником и шиповником! Ни жасмина, ни яблонь! Трупики мелких птичек на шипах тёрна — гиблое место. Дом перекошенный, с худой крышей, а дым, что валил из огромной трубы, откуда её мамаша вылетала на метле, фиолетовый!       Палесса приподняла брови: она не понимала, что плохого они с Мамой сделали для этого горожанина. Что заставляло его говорить такую дикую напраслину?       — Если бы вы видели, сэр, и слышали… Мама всегда улыбается и поёт весёлые песенки. От них раны перестают кровоточить, и танцует ложка на столе.       Мама подбодрила кивком, всё ещё стоя на коленях на каменном полу, покрытом несмывающимися бурыми пятнами. Что же так намертво въелось в камень? Палесса верила, что её слова оправдают Маму. Мама — не ведьма!       — Ложка… танцует на столе… Как интересно! — Инквизитор Тьерри откинулся на высокую спинку кресла, покрытого тёплой лохматой шкурой, крепко сжал пальцами подлокотники.       — Это же любимый Мамин фокус! Это весело! — Радовалась Палесса, не зная, что Человек, в чьих руках её судьба, считает девочку полоумной.       — Пусть так. Твоя мать готовила мази и снадобья? — торопился следователь, ведь близился полдень и сытный обед.       — Конечно! Мама их постоянно делала, и был большой спрос. Тётушки говорили, что их кожа молодеет и становится гладкой, как шёлк. Проходит лихорадка, кашель и боли в животе. Легчает после родов. Мама всегда лечила больных животных, их много приходило к нашему дому.       — Безумная! — прошипел горожанин, хватаясь за голову. — Ваше Святейшество! Местные мальчишки кидали ведьмам на порог трупы придушенных диких котов, сбитых повозками собак, дохлых голубей и отравленных в амбарах крыс.       — Мальчишки? — Инквизитор знал трусливый нрав местной ребятни, да и дети вряд ли до такого могли додуматься, разве что выбить камнями пару окон в доме. Но подкупленный оговорщик знал своё дело — пел складно, да так, что у присяжных тянулся морозец по спине, а в глазах уже не было и капли изначальной жалости.       — Ведьма! Не иначе же! Все животные были мертвы! Кого она лечила?!       Палесса и сама бы встала рядом с Мамой на колени, чтобы поверили ей, а не этому больному душой человеку.       — Потом Мама родила мальчика, и стало ещё веселее, — затухающим голосом продолжила девочка.       Без плаща она начинала замерзать, холод всё глубже забирался под кожу, покалывал тонкими иголочками.       — Когда это произошло? — Следователь положил руку секретарю на плечо, чтобы сосредоточить его внимание.       — Почти одновременно с рождением сына нашего герцога. Тогда был большой праздник, помните? В город приехало много трубадуров и бродячий цирк. И светило такое яркое солнце!       — Полоумная, — зашептались присяжные между собой. — Когда родился наследник, больше недели лил дождь как из ведра. Постели в домах отсырели… а в амбарах завелись лягушки. Страшно её слушать!       Палесса часто играла с братиком, ей нравилось смотреть, как он рос. Как он из крошечного беспомощного комочка превращался в крепкого рослого малыша, потом в молчаливого доброго мальчика… Потом братик ушёл. Погладил Маму по голове и крепко обнял. Он стал почти на голову выше Мамы. Им было очень хорошо всем вместе. Жаль, ноги Палессы были так слабы, что она едва ходила по комнате. Девочка бы удержала братика, он вырос сильным и добрым, как медведь из сказки.       — Откуда у твоей матери появлялись деньги на еду и дрова?       — А как они обычно достаются? — наивно спросила Палесса, которая денег отродясь не держала в руках. А сухие дрова всегда лежали в углу у печки, где и было их место. В огромной бочке не переводилась вкусная прохладная вода. В корзине на столе — сладкие яблоки и свежий хлеб, в кувшине — молоко или кисель.       — Хватит дурачить нас, девочка! — Инквизитор сказал лениво и тяжело, словно придавил плитой равнодушия. — Спой веселую мамину песенку? Чтобы станцевало… скажем, вон то перо?       Палесса посмотрела на Маму. Лицо её чуть порозовело, словно засветилось изнутри, покраснели разбитые губы.       — К сожалению, я не умею так петь, сэр. — Девочка обняла себя за плечи и опустила голову, она остро ощутила жажду и голод. За два дня ей дали только кружку затхлой воды и чёрствую краюшку тёмного хлеба, которую Палесса сжевала, лишь размочив. — Теперь… вы нас отпустите?       Она смотрела на Маму и грелась в её взгляде, и даже голод немного отступил. Мама обещала, что всё будет хорошо.       — Закатай свои рукава, девочка! — велел следователь. — И покажи руки всем нам.       Палесса сделала: на тоненьких предплечьях хной были нарисованы знаки. Многие в зале перекрестились, как делали всегда, когда не знали, как вернее поступить. Руны-обереги были для них богомерзкой клинописью.       — Ты знаешь, что это, девочка? Зачем мать пометила тебя?       — Мама говорила, что эти картинки помогут мне поправиться, и однажды я пройду по городу на своих ногах, — охотно объясняла Палесса.       — Как же иначе дьявол признает своё отродье? — Горожанин сплюнул на пол и покосился на истерзанную женщину.       Даже в таком состоянии она была намного красивее его бесцветной оплывшей жены, пропахшей луком и свиным салом. Мужчина раскаялся, что предлагал этой ведьме деньги за ночь. Ничего, скоро это тело достанется жадному огню. И дурочку-хромоножку туда же, ведь вырастет такой же чертовкой! Горожанин облизнулся: представил, как мешочек с монетами приятно оттягивает кошель на поясе. На эти деньги он немного поправит свои дела, купит долю в Гильдии и коня…       — Эти знаки защищали меня от беды! — Палесса прижала руки к груди, сердце отчаянно забилось, она не могла нормально вздохнуть. Грудь словно обручами стянуло от предчувствия. — Мама и вам такие нарисует. Дом и душа очистятся!       — Нас очищают вера и молитва, дитя, а не ведьминские ставы на коже. И тебе бы сейчас не мешало помолиться! — Инквизитор встал, отбросил полы тёплого плаща и величественно сделал несколько шагов. — Я услышал достаточно. А вы, господа богословы? Сможете ли вы вынести справедливый приговор? — Палесса с ужасом схватилась за горло, она едва не задыхалась. Инквизитор посмотрел на её опущенную светлую головку. — Определите эту заблудшую овечку в приют Святого Инуария, потом я решу, как спасти её душу.       Палесса вскинулась навстречу опасным, как тёмные бойницы, глазам, уцепилась умоляющим взглядом, почти без надежды потянулась руками, как ростками из земли…       — Я сделаю всё, что прикажете, сэр! Подумайте ещё немного… Вы... позволите мне обнять мою Маму?       Инквизитор подавил хищную усмешку: он не видел в этом щуплом тельце ребёнка. Ведьма хотела, чтобы её дочь представлялась таковой. Сыну герцога уже почти тридцать лет, он обожает растлевать молоденьких девиц, а их братьев травить своими собаками…       — Иди обними… — Инквизитор протянул девочке руку, та коснулась её лбом, а не губами, как рассчитывал мужчина.       Встать Палесса не смогла, поэтому подползла на четвереньках.       «Маленькая сука, наверняка, опаснее матери-ведьмы, — мелькнуло в голове священника. — Посидит на цепи — проявит себя. Не зря же мать испещрила ей руки руной Квеорт. Что за силу она заперла в дочери?»       Палесса обнимает мать, дышит запахом солнца, трав и мёда, гладит плечи и волосы. Мама смотрит прямо и не боится. Палесса тоже не будет страшиться будущего, только побудет ещё минутку в родных сильных и нежных руках. У очищающего домашнего очага. В том времени, когда Мама ещё не начала меняться, и огонь из золотого не стал пурпурно-фиолетовым…       Как же тут дурманяще пахнет цветами… Хотя на дворе промозглый ноябрь, пряно-медовый летний запах забился в нос, мысли поплыли, как от хмеля. Она ещё может улыбаться, хотя во рту шатается половина зубов, прокушен язык, и следы спиц, что вонзались в родимые пятна на теле, кровят беспрерывно. Она обняла дочь изрезанными верёвкой руками, словно только отошла от плиты. От неё не пахнет мочой и подвальной сыростью. Она не простыла, проведя ночь на каменном полу. Дважды захлебнувшись в бочке, куда её опускали, она не потеряла рассудок и голос от своих криков. Она не кричала. Она вообще не произнесла ни слова. Она даже не назвала своего имени. Откуда в ней столько силы? Как тут не усомниться в вере? Она… ведьма! Этим всё было легко объяснить. Инквизитор досадно ободрал заусенец на пальце, и потекла кровь. Тьерри и сам не заметил, как Она потянулась к руке. Наклонилась, шевельнула губами. И рана затянулась. Она смотрела янтарными глазами и просила, долбила в самый мозг: «Защити мою дочь! Спаси от моей участи, и твоё положение в этом городе укрепится».       Тьерри брезгливо вытер руку о сутану. Снова и снова… Её секли кнутом на дыбе, требуя назвать своё имя и имя отца девочки. И ни звука! Вообще ничего! Только усиливающийся запах цветов, а не крови, словно наступала сама весна, а не длились часы пытки. В этом вонючем городе сроду так не пахло. Псиной, дерьмом, ложью, трусостью — не цветами!       Инквизитор швырнул вилку в остывший обед. Взял прожаренную ножку перепела, с хрустом надкусил. Жевал остервенело, кусая щёку изнутри. А Всевышний едва ли делится со своими верными слугами и возлюбленными детьми! Тьерри вытер губы салфеткой, бросил кости с хрящами любимой борзой, греющей ноги Великого Инквизитора. Будучи молодым, он брал немало таких ярких перепуганных осуждённых сучек. Они делали всё в постели, угождали любым извращённым фантазиям, лишь бы выжить. Потом Тьерри отправлял их на костёр. Со временем сладкий вкус порока притупился, появились вопросы и тяга к тёмным знаниям. Да и ведьмы сделались иными. Словно их стали обучать в высших заведениях.       Эту хотелось сломать. Приручить.       Не мать. Дочь!       Палесса… Имя томилось на языке, как будто таял кусок шоколада. Вся она была красивой шкатулкой с секретом. Лишь вставить ключ и провернуть. Но надо найти отмычку. Чем взять? Испугать? Девчонка даже перед лицом смерти, глядя на обречённую мать, не боялась. Колдовство ей подарило другую реальность или безмерная любовь матери? Свою Тьерри едва помнил. Палесса верила в то, что создала вокруг её Мать, или жители этого города смотрели настолько криво?       Палесса… Видел ли кто-нибудь настоящую ведьму в действительности? Господь не постарался оправдать ни одну осуждённую на костёр. Значит, казнили виновных. А свои грехи Великий Инквизитор как следует отмолил. «Посвящённые» рыскали, как старательные псы, а соседи не гнушались оклеветать умную красивую женщину за хорошее вознаграждение. Почему так долго не могли вычислить Палессу и её мать? Тьерри гладил холку борзой… Как богопреступницы вдруг стали видимыми? Эта ведьма не просто отличалась от других. Она принимала свою судьбу, не молила о пощаде, не ползала в ногах своих обвинителей. Мать до последнего внушала дочери, что всё будет хорошо, словно не давала разбиться последней печати. Всё шло гладко, да вот только Великий Инквизитор давно перестал верить в ведьм. Сжигание своевольных бестий на костре было хорошей демонстрацией кары Божьей за нечестивые деяния и вольнодумства.       Тьерри взял канделябр, свистнул собаку и пошёл в свой кабинет, нужно было проверить одно навязчивое подозрение. 2.       — Мать Тересия, определи это ведьминское отродье на пару ночей. Потом их заберут в приют Святого Инуария. — Старый монах поправил верёвку, коей подпоясывал рясу под отвислым пузом и толкнул вперёд трёх девочек, примерно одного возраста.       Монахиня мгновенно возвела к небу злые глаза, словно пыталась убедить всех вокруг, как она неустанно молится за любую заблудшую душу. Двое детей выглядели настоящими замарашками, а вот третья, едва стоявшая на ногах, испачкала лишь подол добротного шерстяного платья и ладони. Мать Тересия велела нагреть девочкам большой ушат воды и тёрла их там собственноручно грубой волосяной мочалкой, едва ли не сдирая нежную кожу. Особенно пришлось постараться над ведьминскими знаками на руках светловолосой. Пошли в ход и соль, и пемза, и огуречная настойка для отбеливания. Девочек накормили постной безвкусной кашей на воде и дали по кружке подкисшего молока. Палесса незаметно вылила простоквашу и напилась простого кипятка. У девочек уже через час начало крутить животы. В келье, где их заперли, стояло одно отхожее ведро на всех, и вскоре от вони у Палессы уже кружилась голова. Обессиленные девочки лежали ничком на единственной сырой постели, дрожали от холода и тихонько переговаривались.       — Смотри, она на ведро не бегает, точно ведьма… Сейчас уснём, а она нас и прикончит.       Палесса почти не слушала этот тихий бред. Всё её тело горело после мытья, саднили руки и ноги. Сильно хотелось в туалет, но сама мысль, что ей придётся ползти на четвереньках к отхожему ведру, приводила в ужас. Может… если потерпеть, она дождётся, что поменяют ведро? Девочка подтянула колени к подбородку, укутала ноги юбкой плотнее.       — Смотри, у неё чулки шерстяные! — завистливо произнесла одна из бродяжек, и они тут же двинулись на Палессу, превращаясь от отчаяния и злобы в диких зверей. — Давай делись! Довольно с тебя и тёплого платья!       Чулки достались той, которая была понаглее и постарше, её неожиданная союзница хлюпала простуженным носом и подкашливала. Палесса сидела на самом краю койки, спрятав голые худенькие ноги под грязную задубевшую от грязи юбку.       Масло в лампе догорало, и фитилёк вот-вот должен был погаснуть. Из тёмных углов кельи уже сверкали алые угольки новой неотвратимой беды. Голодные и жадные церковные крысы готовились к своему пиршеству. Мать Тересия прекрасно поняла послание от Великого Инквизитора. Приюта Святого Инуария для сирот в этих местах не было отродясь. Три несчастные маленькие замухрышки никому не были нужны. Дурной ужин забрал у девочек часть сил, а в кромешной темноте против полчища крыс у них не было шансов.       Фитилёк, угасая, шипел. Остатки света собирались в едва теплящееся пятно на столе. Противный писк нарастал, надвигался. Было ощущение, что по постели уже бегала пара мерзких тварей, обнюхивая ступни детских ног. Одна девочка дико взвизгнула.       — Крыса тебя укусила?!       — Нет… почти… Бетти, мне страшно!       — Пинай их! Скидывай с кровати! — Вторая побойчее уже била ногами по тюфяку и в ярости оглядывалась на ограбленную Палессу. — А ты чего, как замороженная?! Чего застыла?! Хочешь тут подохнуть?       Палесса медленно покачивалась, обняв себя за плечи. Спокойствие и уверенность толчками выходили наружу, просачивались, как кровь из ранок. Крики девочек и мерзкий сверлящий писк рядом резали слух, холод пробирал до костей, темнота обступала. Ещё пара минут, и остатки масла прогорят.       — Улыбайся, моя крошка…       На столе танцует ложка.       Разгорайся, огонёк!       Плавай в масле, фитилёк.       Подсыхайте в доме стены.       Пахнет миррой и вербеной.       Мелкие отбросы тьмы,       Берегите-ка хвосты.       От стены оторвался, отлип чёрный лоскут тени, шлёпнулся на пол, зашипел, заурчал, оживая. Два глаза новой адской твари загорелись в темноте. Оторопевшие девочки закричали, бросились к Палессе и вжались в неё. В ярко вспыхнувшем свете масляной лампы дети увидели подобие кошки, неистово носящейся по полу. Хрустели крысиные хребты, кровь стыла в жилах от мерзкой какофонии предсмертных визгов животных. Но злоба выела крысиный мозг, они скопом бросались на сумеречную тварь, теснили и отвлекали её от кровати, где укрылись девочки.       Мир Палессы рушился, осыпался слой за слоем. Блекли цвета, уходили из глаз. Отдалялся, стихал весёлый Мамин смех. Жасминовый куст темнел, выстреливал упругими тёмными ветками с огромными шипами. Терновник прокалывал пространство, как бумагу, и разрастался всё больше вокруг кровати.       — Однажды меня не будет рядом, дочка. И тогда у тебя наметятся два пути. Придётся выбрать один.       Палесса резко и безотчётно толкнула более слабую девочку с кровати. Вздыбившийся терновник тут же пронзил и изорвал её тело тысячью шипами, напился кровью и последним воплем и встал непреодолимым бастионом для крыс.       — Что ты сделала?! — Помертвевшая Бетти отползла от Палессы. — За жалкие рваные чулки?! За что ты убила Жанну?!       Палесса ещё не понимала, что творилось в её голове, что менялось, отчего сердце рвалось наружу через горло. От безумия спасал угасающий образ улыбающейся Матери. Вокруг неё плясал огонь, облизывал ноги и руки.       «Дочка, они не ведают, что творят!»       — Ведьма! Жги ведьму! — бесновато перекрикивала толпа вокруг, Палесса не видела людей, их лица искажались звериными чертами, расплывались смрадными оскалами. Шакалы, свиньи, бешеные собаки, паршивые овцы, ревущие ослы…       Палессу отчаянно затошнило, отвращение затопило сознание, ухнуло горячим шаром в самый низ живота. Девочка не стерпела — обмочилась — и вскочила на ноги, отбрасывая от себя Бетти.       — Каждая твоя слезинка       Превратится в их кровинку!       Полыхнет в печи огонь.       Чья вина — того и тронь!       Мамин огонь был тёплым, добрым, не кусал и не жалил, жил в своём очаге, жевал дрова и не желал плоти. Палесса отчаянно держала эти ниточки в руках, осторожно, чтобы не оборвать связи. Её огонь злился, не слушался, отбивался от рук, как дурная собака, ранил саму девочку. Бетти встала на колени и начала молиться. Она тоже верила в ведьм, но знала о них лишь по слухам и наговорам, видела, как одна горела на площади, в муках просила о пощаде, натыкаясь лишь на стену людской злобы. Сейчас Бетти седела от ужаса, отказывалась признавать, что всё это явь. Для недалекого детского ума маленькой простушки открылась самая страшная истина. Это был не сон. А ведьмы не всегда страшные старухи. Жанну поглотил терновый куст, что ведьма приготовила для Бетти? Девочка захлёбывалась молитвой, да, она не была хорошей, била слабых, воровала, но умирать не хотела… И боялась боли…       Палесса наконец приручила кусачее пламя, скатала из него огненный шарик и теперь грела руки. Паника девочки рядом казалась смешной. Бетти сняла чулки и, размазывая слёзы по лицу, протянула их Палессе.       — Прости… забирай их… только не убивай меня!       — Это Мама вязала, — Палесса пыталась сморгнуть наваждение — живой факел, в который превратилась Та, что растила в любви и тепле.       Девочка, что протягивала чулки, напоминала ей жалкую цирковую обезьянку.       — Как это — не ведают, что творят?       Бетти попятилась от Палессы, пристукивая зубами, и закрыла лицо руками. «Боженька, я буду хорошей. Не буду убегать из дома, буду помогать с младшими и усердно молиться!»       Палесса напевала и пританцовывала на кровати. Она согрелась и теперь наслаждалась тем, что стояла на своих ногах.       Зачем Мама прятала настоящий мир? Знай Палесса больше, она не дала бы их в обиду. 3.       Мать Иннесс прикрыла зевок и сняла тяжёлый чайник с огня. Всё бы ничего, но беспокоил вскочивший болезненный нарыв на шее, его шибко натирал тёплый шейный платок. Скорее бы вызрел и лопнул! Мать Тересия опять встала в плохом настроении. Становится холоднее, а дрова в достатке запасти не успели. Прихожане стали меньше жертвовать денег и приносить продуктов. В этом году крысы попортили большую часть зерна, картофеля и моркови. Как не прячь от этих тварей съестное, прогрызут даже железные лари.       — Сильно ли кричали ночью наши сиротки? — Тересия помассировали виски. — Я всю ночь молилась за их несчастные души, и теперь вынуждена терпеть дикую головную боль.       — Они даже не поблагодарят вас, мать Тересия! — поддакнула Иннесс и поморщилась, воспалённую шишку на шее дёрнуло болевым приступом. — Странное дело, было совсем тихо. Видно, уснули обессилев.       — Хорошо, если так! — Мать Тересия поджала губы. — Господь милостив к таким отбросам. Глядишь, и приберёт к себе…       Монахини, прочитав молитву и добротно перекрестясь, открыли холодную келью. Позади них стоял и привычно ждал старый гробовщик с тремя грубыми холщовыми мешками. Равнодушно жуя губами, старик подошёл к кровати, рассмотрел три неподвижных маленьких тела, убедившись, что ничего ценного на девочках нет, сокрушённо покачал головой. Мать Тересия вытянула шею, как цапля, изумляясь, почему крысы не тронули сироток. Мать Иннесс подала гробовщику привычную плату. Сильный кряжистый старик знал своё дело: упрятав начавшие коченеть тела в мешки, он погрузил их в разбитую повозку и шлёпнул поводьями по спине ленивого мерина. Тот всхрапнул и потопал, ломая копытами первый хрупкий ледок на земле.       Отъехав от города, гробовщик приложился к бутылке, опять же, пожалованной монашками, и большому ломтю ветчины. Хороший завтрак его порадовал. Обтерев рот, старик обернулся и икнул. Мешков позади него не было. Гробовщик открыл было рот помянуть нечистого, но вспомнил, кого вёз. Ведьмину дочку. Шибко её мать горела! Огонь был яркий и жарил так, что казалось до костей пробирал.       — Ну… на всё Божья воля! — пробормотал гробовщик и поворотил мерина назад в город.       Не придётся ковырять землю лопатой и месить ногами глину. Бог дал, бог и взял. А может, бесы подшутили…       Гробовщик всё же проверил, не исчезли ли деньги, но едва сунул руку в глубокий грязный кошель, как вскрикнул и выдернул пальцы. На дорогу шлёпнулась большая чёрная крыса, пискнула и не спеша убралась в кусты. Деньги лежали в сохранности. Опьяневший мозг на укус отреагировал почти равнодушно. Ну… полихорадит, распухнет палец. Цирюльник почистит, пустит кровь, и велит подержать в ослиной моче. Старуха-жена будет рада прибытку, наварит мясной похлёбки с луком и чесноком. Гробовщик мечтательно зажмурился на первые солнечные просветы холодного утра…       Тьерри искал собаку. После казни любимая борзая вела себя неспокойно. Убегала из-под руки Великого Инквизитора, рычала, скулила, отводила взгляд умнейших карих глаз.       Обычно собака всегда сопровождала его на праведное действо, стояла, прижавшись к правому бедру, не вздрагивала от диких воплей и не дрожала. В этот день Тьерри не узнавал любимицу: борзая обошла хозяина и села слева, смотрела на огонь исподлобья, словно пламя её ослепляло, потом и вовсе легла, измазав роскошную длинную шерсть в ноябрьской слякоти. Инквизитор забеспокоился: он уже терял собаку, подцепившую заразу от бродячих шавок, но Шейл была крайне осторожна. Борзая не ела ничего с земли или из чужих рук. Когда огонь догорал, и ветер сбивал тёмно-серый пепел с жуткого обугленного тела, Шейл подошла к кострищу, опустила морду, словно скорбя о произошедшем. Тьерри показалось, что шальной уголёк подкатился к самому носу собаки, та лишь чихнула и вернулась к ноге хозяина.       — Шейл? — Инквизитор заглянул под стол, в темноте блеснули глаза борзой. Тьерри срывали из города внезапные дела. Его участие требовалось в важном процессе и расследовании, где были замешаны очень известные фамилии. — Мы уезжаем, Шейл, вылезай!       Собака выбралась из убежища, тоскливо поджимая хвост, наконец, дала себя огладить и расчесать. При этом вздыхала, как старый человек, и часто смотрела Тьерри в глаза. Инквизитор слишком торопился, чтобы искать в этом какой-то смысл.       Когда Тьерри собирал бумаги в сундучок, из прихода пришла дурная весть. Все три девчонки скончались ночью, и таинственная Палесса в том числе.       Инквизитор испытал настоящее облегчение. Во время процесса над безымянной ведьмой он отметил череду зловещих знаков. В руки Тьерри попался фолиант или, скорее, записная книга одного из первых инквизиторов, большого аналитика, на чей век пришлось немало таинственных и громких дел. Предшественник Тьерри писал о рождении ведьмы, обладающей невероятной властью над стихиями земли, воздуха и огня. Случалось это раз в пятьсот лет, ведьма появлялась из ниоткуда, и ей давалось имя Палесса. Дальше приводились события, явления, описание внешности и поведения ведьмы. Тьерри был поражен множеством совпадений. Если бы не слабоумие девчонки и поражённые недугом ноги… Он решил помочь Палессе пробудиться, погрузив её в отчаяние, но дурочка оказалась обычным слабым ребёнком.       — Всё сложилось как нельзя лучше, Шейл. Мне не придётся писать огромный доклад, и дело безымянной ведьмы закрыто. Ну? Что тебя тревожит? Этот тёмный лживый город? Тут за видимым благополучием не замечают собственной убогости, серости. В гости никто не ходит из-за скупости. Бродячие артисты объезжают этот город стороной, потому что на представления захотят прийти единицы. Вот что я понял, прослужив тут восемь лет. И разочарован, ведь здесь действительно могла поселиться зловещая и могущественная ведьма, а я так и не дождался.       Тьерри почесал собаку за ухом. Уже через час, запахнувшись в тёплый дорожный плащ, Инквизитор и его секретарь покинули город. Аббат увлечённо зачитывал данные по предстоящему процессу, а Тьерри рассеянно слушал, глядя на унылый предзимний пейзаж за окном. Внезапно тёмная карета дала резкую дугу, и кучер выругался от души.       «Наверное, он объехал камень, труп бродяги или дикого зверя», — подумалось Инквизитору, и мужчина проверил, в порядке ли спавшая в ногах собака. Шейл смотрела в самую душу — у борзых всегда был особый взгляд. 4.       Молодая светловолосая женщина в нелепом, едва доходящем ей до колен платье явно с детского плеча, еле успела столкнуть с дороги двух шатающихся от слабости девочек. Потом она погрозила вослед чёрной карете кулаком.       — Почему нам нельзя вернуться домой? — тихо спросила Бетти, морщась от головной боли. — Куда нам идти?       — Куда угодно, только не назад в город. Скоро там будет гореть много костров, почти в каждом дворе! — Молодая женщина поправила идеально заплетённую причёску на голове… Привычно выбилась лишь пара волосков. — Не ходите со мной… идите своей дорогой.       — Нет! Не бросай нас! — истерично вскрикнула Бетти, крепко сжимая руку второй молчаливой девочки, глупо улыбающейся и с любопытством глазеющей по сторонам. — Жанна, да очнись ты! Топай давай!       — Не брошу, не брошу! Найду вам хороший дом, где вас примут, как потерянных родных дочек. Одно условие: никогда не вспоминайте, из какого вы города и что знались со мной.       — Я тебя вовсе не знаю! — огрызнулась Бетти и потянула за собой нежданную подругу, лишь бы больше не оставаться одной… 0.       Инквизитор отчаянно хлестал себя плетью. Всполошённые тени в свете свечей гротескно плясали по стенам. Мужчина громко молился, истязая свою плоть невероятно сильными ударами. На холёной коже вспухали багровые рубцы, оплывающие кровью. Правое бедро под самым пахом ранили вериги. Тьерри стоял коленями на битом щебне, твердил молитву и неистово работал плетью. Он принял бы сейчас любое спущенное с небес наказание, не жалея себя, не моля о пощаде. Лишь бы отвратить ужасный приговор…       Город, что он так спешно покинул, поразила вспышка бубонной чумы. Первыми умирали монахини местной церкви, потом чёрная смерть начала выхватывать горожан. Улицы заполонили крысы.       Армии еле удалось сдержать поток беженцев. Их расстреливали из аркебуз и мушкетов. Лес подожгли, так как много людей думало укрыться там. Тьерри на своём пути посетил три города — местные приходы, где он останавливался, колотило от ужаса и паники, и улеглось всё нескоро. Инквизитор в сотый раз осматривал своё тело, ища признаки нарывов, тёмно-алых или чёрных пятен, перестал спать, исхудал, извёл себя голодом и молитвами, пока все сроки болезни не прошли.       На хозяина, пожинающего плоды своих грехов, всё время неотрывно смотрела большая печальная борзая, свидетельствуя каждую секунду раскаяния.       У неё наконец-то было имя. Шейл.