Часть 1

Он так устал от потерь в этой жизни. Так устал наблюдать за тем, как всё ускользает от него. Это должно было закончиться, когда он решил оставить всё позади. Он наблюдал за этим слишком долго, видел столько боли и горя, и думал, что это прекратится, если он исчезнет. Думал, что сможет взять всю вину на себя, сможет нести их боль, даже если не знает, как помочь. Извинения так и не сорвались с его губ. Они не вернули бы тех, кого он потерял, и вместо этого он решил наказать себя, решил просто смириться с тем, что мир стал более пустым, чем когда-либо. Он ничего не сделал, чтобы не позволить ему опустеть. Он был так беспомощен перед безмолвной смертью. Теперь он цеплялся за осколки. И возможно, именно поэтому он не позволял им вновь разбиться. Он не мог объяснить, зачем отправил письмо в Пристань Лотоса. Не было никакой реальной причины для любого из… десятков? …сотен? писем, которые он посылал, но последнее было самое смелое. В нём было так много ненужной надежды, и он знал, что письмо было очень прозрачным, и что, если Глава Ордена Цзян пожелал, он мог бы видеть его насквозь. К счастью, он не видел. Цзян Ваньинь игнорировал тот факт, что Лань Сичэнь мог бы справиться с этим испытанием самостоятельно, он мог бы попросить о помощи своего брата или своего недавно обретённого зятя. Было бы логичнее, если бы он потянулся к тем, кто ему ближе. Но они были слишком заняты или не в зоне досягаемости, и он уже был слишком обязан им, Лань Ванцзи и Вэй Усяню. Они заботились о нём слишком долго и навели порядок во многих его делах. Это совсем не означало, что он не был обязан Цзян Ваньиню. Но что-то в Лань Сичэне трепетало в присутствии главы другого ордена, и это заставляло его чувствовать себя живым. Иногда он даже мог дышать, а после чувствовать под пальцами пульс и становилось не нужно напрягать мышцы, чтобы губы сложились в улыбку. То, что Цзян Ваньинь ответил было приятно, а немного позже он прибыл сам — Вэй Усянь следовал за ним по пятам, от его широкой улыбки растаял Лань Ванцзи, а сердце Лань Сичэня трепетало. Ему нравилось видеть брата счастливым, и что-то за хмурым взглядом Цзян Ваньиня говорило ему, что он тоже счастлив. Что-то изменилось между братьями, которых он увидел отдаляющимися друг от друга, и он был рад видеть, что между ними всё ещё есть тепло и нежность, которые нельзя украсть болью. — Глава Ордена Цзян, спасибо за визит, — искренне благодарит он за потраченное время. Он никогда не лгал человеку перед ним, никогда в своей жизни. Иногда он преувеличивал правду или оставлял что-то недосказанным, но каким-то образом Цзян Ваньинь заставлял его чувствовать, что он знает. Как будто он видел, что скрывается за каждым словом, но продолжал принимать эти плавные речи, как что-то что ему нужно слышать. Чем он сам не против заполнить тишину. В его глазах всегда была буря, и Лань Сичэнь думал, видел ли он когда-либо его без неё. Даже после разрушения Пристани Лотоса шторма не утихли. Такой сильный, такой юный, всегда думал он. И после того, как он испытал всю эту боль сам, он думал об этом всё яростнее. Он всегда восхищался молодым Главой Ордена Цзян. Он всегда восхищался его способностью создавать жизнь из праха. Сам он был его полной противоположностью. Но теперь он отказывался молчать, отказывался только смотреть. Его пальцы уже скользкие от крови, и он не хочет больше её проливать, не хочет, чтобы кто-то ещё ускользнул. Вместо этого он хочет защищать. И когда Цзян Ваньинь — из-за предложения Лань Сичэня, из-за его глупой прихоти — получает смертельно-опасную рану на ночной охоте, которая должна была быть для них простой, Лань Сичэнь не знает, что и думать. Потому что внезапно у него открытая рана в груди, окровавленное тело в руках и хор кричащих голосов в голове, скандирующих о его бесполезности, о его страхе, о его неспособности удержать кого-либо в своей жизни. Холодная вода пропитала одежду, отчего та липнет к коже, мокрые волосы липнут к шее и вискам, и всё, что он видит — кровь. Ещё одна потеря — алая — стекает по его рукам и почти белым одеждам, окрашивая его смертью. Болезненно напоминает ему о смерти Цзинь Гуанъяо, о которой он годами отказывался думать, и его руки дрожат, он чувствует, как ломается каждая кость в его теле. Это тоже его ошибка, он всему виной. Ещё одно тело под его ногами, ещё одна потеря, отпечатанная на его побеленных стенах. Ему требуется слишком много времени, чтобы вернуться назад, его ноги нетвёрдо держат его на мече, и тело, прижатое к груди, холодеет на ветру. Слабый пульс бьётся у него под пальцами, грохочет в ушах, а надежда кипит в груди, отчаянная в своей свирепой мольбе. Он отказывается терять, отказывается снова отпускать, и когда он сходит с меча, он чувствует, как буря накатывает на него. Он не молчаливый и не грациозный — совсем не такой, как требуют правила его семьи, — когда умоляет целителя и когда кричит адептам. За своей паникой он не замечает их странных взглядов. Буря становится слишком громкой в его груди, и его внимание сосредоточено от жизни, мерцающей на наспех приготовленной постели. Цзян Ваньинь — всё, что сейчас имеет для него значение, и он почти рад отбросить всё остальное. Всё это прекращается, когда он видит беспокойство в глазах брата. Его брови нахмурены в беспокойстве, а пальцы судорожно сжимают рукава, когда он подходит к комнатам целителя и кладёт руку на плечо Лань Сичэня, поддерживая. Он был привлечён этой суматохой снаружи, легко встревоженный чем-то, что нарушило обычный покой, и что-то в его присутствии заставляет Лань Сичэня, наконец, успокоиться. Они смотрят друг на друга несколько секунд, Лань Ванцзи внимательно изучает глаза своего брата. Стыд и чувство вины ползут по его сердцу, как живые, с когтями и клыками, и Лань Сичэнь вынужден отвернуться, когда мимо них проносится Вэй Усянь и, бледнея, падает на колени перед постелью брата. — Он поправится, но это займёт некоторое время, — тихо говорит им целитель, в то время как Вэй Усянь всё ещё сидит рядом с братом, успокаивающе поглаживая его спутанные волосы, причиняя боль Лань Сичэню. Он пытается сосредоточиться на словах целителя, на его инструкциях о том, как позаботиться о ранах Главы Цзян, что следует делать, если появятся какие-то осложнения, но всё остаётся туманом в его голове. Голоса не переставали кричать. Он сомневается, что они перестанут до тех пор, пока он не увидит, как Цзян Ваньинь вновь откроет глаза, и пока он не убедится, что шторма вернулись на своё законное место. Он никогда не простит себе, если из-за него погибнут эти шторма. Эти шторма уже через столько всего прошли, и Лань Сичэнь не хочет быть тем, кто в конце концов украдёт их. Не тогда, когда он привязался к кому-то, кто кажется таким сильным даже для него. Однажды во взгляде Лань Ванцзи появился вопрос об этой хрупкой связи, расцветающей в тишине. На что Лань Сичэнь лишь улыбнулся. Он ещё не хотел ни с кем этим делиться. Он не хотел выпускать своё сердце наружу, когда оно едва научилось биться снова. Наконец целитель уходит с поклоном и вскоре после этого Лань Ванцзи следует за своим мужем, тихо что-то говоря, что-то что могли услышать только они, что заставляло Вэй Усяня улыбаться усталыми губами. Лань Сичэнь кивает им, когда они оставляют Цзян Ваньиня на его попечение, он успокаивается, достаёт флейту и начинает играть. Это всё, что он может дать, думает он. Свои духовные силы, свои песни. Это всё, что он может дать Цзян Ваньиню прямо сейчас, когда он всё ещё в ужасе от того, что почти потерял его, наблюдая, как он падает в озеро, и думая, что он никогда больше не вернётся. На мгновение эта чёрная вода показалась ему чёрным льдом. Он поймал Цзян Ваньиня в ловушку, словно голодное чудовище, куда более голодное, чем демон, с которым они столкнулись, и Лань Сичэнь никогда не чувствовал такого рёва. Он был ослеплён яростью, когда убил демона, разорвал его на мелкие кусочки и вырвал сердце, раздавив его между пальцами. Он спустился в воду, отчаянно хватая пальцами тонущее тело, чувствуя, как немеет кожа и горит воздух в лёгких. Цзянь Ваньинь мог лишиться возможности двигаться. Он мог лишиться чувствительности ног, мог сломать спину, мог лишиться половины своего тела. Его жизненно важные органы могли быть повреждены, он мог умереть от кровопотери, мог утонуть в озере. И Лань Сичэнь мог тоже быть тем, кто умер. Он бы погиб, если бы Цзян Ваньинь не принял удар на себя. Он не уверен, что стоит такой жертвы. И ради этого он готов излить все свои духовные силы, всю свою исцеляющую музыку в это тело, к которому он так привязался. Пройдёт несколько дней, прежде чем в Цзян Ваньине появится какое-либо движение. И когда он просыпается, он в бешенстве: глаза дикие и широко раскрыты — шторма собираются вокруг горы. Он отчаянно цепляется за свою постель, и Лань Сичэнь боится, что этот человек причинит себе боль, что разорвёт себя пополам. — Ваньинь, — зовёт он в центре бури, крепко держа мужчину за руки, пытаясь поймать его взгляд. Под пальцами бешено бьётся пульс, а в глазах Цзян Ваньиня вспыхивают электрические пурпурные искры, и он, кажется, не знает где он, когда он и кто он. Лань Сичэню хочется прижать его к себе, успокоить, но они не настолько близки, чтобы он мог себе такое позволить, и Глава Цзян всегда чутко относился к своему личному пространству. Лань Сичэнь не хочет оскорблять его и поэтому лишь позволяет себе попытки успокоить дыхание Цзян Ваньиня, вливая ещё немного успокаивающих духовных сил в его отчаянно исцеляющееся тело. Выдох — быстрый порыв воздуха, который, кажется, приводит Цзян Ваньиня в себя. Он моргает, всматриваясь в тени снаружи, а затем на лицо Лань Сичэня — такое молодое, сильное и красивое. Он отталкивает Лань Сичэня, прежде чем тот успевает что-то сказать. И Лань Сичэнь подчиняется, всё ещё не доверяя собственным словам, всё ещё не зная, как заботиться или забывать. Вместо этого он, с ножом в душе и сожалением в глазах, идёт за лекарствами, приносит их Цзян Ваньиню и ждёт, пока тот выпьет их. Лекарства проглатываются с кашлем и огнём в глазах Цзян Ваньиня, Лань Сичэнь быстро успокаивает его, осторожно вытирая капли горького напитка, капающие на подбородок Главы Цзян. Мужчину трясёт, и он снова отталкивает Лань Сичэня, откидываясь назад с тихим стоном боли. Сердце Лань Сичэня холодеет, и, наконец, побеждённый, он возвращается на своё место, отступая от того, кого ему не позволено утешать. Он на мгновение задумывается о том, чтобы уйти, голоса в его голове проклинают его за то, что он продолжает оставаться здесь, пугают его, гонят его, чтобы он просто исчез и перестал причинять ещё больше вреда. Но его сердце не желает покидать покои Цзян Ваньиня, надеется, что их не разлучат, пока он не будет уверен, что глава другого ордена действительно исцелился. Лебин всё ещё лежит на полу, где он бросил её, когда бросился успокаивать и защищать Главу Цзян. Он смотрит на флейту, и его пальцы дрожат, когда он тянется за ней. Исцеляющая музыка — всё, что он может дать. И внезапно до него доходит, что это не то, что может помочь Цзян Ваньиню. Что звуки флейты всегда навевали кошмары и тени на его душу, которая чувствовала себя разбитой под мелодию флейты, которая звучала, когда всему пришёл конец. Он призывает свой гуцинь, пальцы привычно замирают на струнах. Цзян Ваньинь вздыхает в тишине, и Лань Сичэнь велит своему сердцу успокоиться. Требуется всего несколько нот, чтобы помочь раненному главе ордена вновь погрузиться в сон, но Лань Сичэню всё ещё больно, он продолжает думать о том, что это всё, что ему когда-либо будет позволено. Но, по крайней мере, Цзян Ваньинь в безопасности, думает он. И он позволяет дням течь мимо, играет все исцеляющие мелодии, которые он может вспомнить, кончики пальцев болят из-за бесконечного перебирания струн, но сердце требует продолжать, требует сильнее, чем он когда-либо думал оно вновь сможет. Он останавливается только в те моменты, когда видит, что Цзян Ваньинь просыпается, в эти моменты его руки всегда ищут лекарство, его голос мягкий, когда он предлагает его своему пациенту. Глава Цзян ничего не говорит, но Лань Сичэнь видит боль в его глазах, чувствует её по сердитому хмурому взгляду, стиснутым зубам. Затем Глава Цзян вновь засыпает, и когда он видит сны, его нахмуренный лоб разглаживается, и он выглядит моложе. Лань Сичэнь надеется, что кошмары не потревожат его, но он никак не может повлиять на это. Его музыка предназначена для исцеления тела, но не разума. Он не может заставить Цзян Ваньиня позабыть то, что он потерял так давно. Вэй Усянь время от времени посещает гостевой павильон, он весело болтает с почти безмолвным Лань Сичэнем и вытирает пот с кожи брата. Он приносит с собой ещё лекарства, дополнительные одеяла, свежую одежду. Он широко улыбается, несмотря на беспокойство в глазах, но Лань Сичэнь всё ещё не может смотреть на него. Он едва не стоил Вэй Усяню его брата, и это тогда, когда они только начали восстанавливать свои отношения. Он едва не стоил Лань Ванцзи его счастья, снова, и чувство вины, кажется, полностью поглотило его. — Брат, — приветствует его Лань Ванцзи, всё ещё хмуря брови и пряча что-то в глубине своих глаз, когда однажды вечером приносит еду. Его беспокойство следует за ним, как волна солёной воды, и Лань Сичэнь отворачивается, боясь выплыть, боясь утонуть.  — Ванцзи, — отвечает он и жестом приглашает его войти, закрывая дверь в ту часть павильона, где жил Цзян Ваньинь, чтобы не потревожить его сон. Его раны заживали, и целитель сказал, что он сможет двигаться уже очень скоро. Но избавиться от страха потери оказалось гораздо труднее. Ему всё ещё кажется, что он в ужасе цепляется за то воспоминание, в котором Цзян Ваньинь исчезает. — Он очень похож на своего брата, — тихо говорит он Ванцзи, разделяя с ним трапезу. Лань Ванцзи задумчиво кивает, тщательно пережёвывая овощи, которые он принёс с двумя мисками риса. Его волосы собраны в свободный узел, который так беззаботно отличается от аккуратного, строгого поведения, которое всегда демонстрировал Ванцзи, и Лань Сичэнь не может сдержать улыбку. Они оба так сильно изменились, Лань Ванцзи к лучшему, Лань Сичэнь… к чему-то ещё. — Обычно это трудно увидеть, — говорит Лань Ванцзи, и Лань Сичэнь кивает в ответ. Он знает, что его брат думает о Главе Ордена Цзян, он всегда понимал его ненависть. Может быть, в какой-то момент он тоже ненавидел, так злился за собственного брата. Он был сломлен, увидев Лань Ванцзи таким после потери Вэй Усяня. И даже если он дошёл до этого не своим умом, но как же просто было свалить вину на кого-то другого. Теперь он знает, что Цзян Ваньинь всегда был по-своему добр. Упрямый и вспыльчивый, но добрый и любящий. Его любовь пылала как пламя и требовала различных мер, чтобы удержать её на месте. Ей не подходило вести себя как большинству Ланей, созданных из лёгкого ветерка и стоячей воды. Цзян Ваньинь был — всё ещё остаётся — штормом, и Лань Сичэнь был только рад поддерживать его. — Они оба всегда готовы пожертвовать собой, — говорит Лань Ванцзи, и Лань Сичэнь смотрит на него, встречая твёрдый взгляд своего младшего брата. Он вырос, и отношения между ним и молодым Главой Цзян обрели новую форму. Лань Ванцзи нашёл в себе силы заглянуть дальше колючей скорлупы. — Он добрый, — отвечает Лань Сичэнь, сжав в ладонях чашку с чаем. Он пахнет зимой и на вкус как весенние цветы. — И я благодарен ему за это, — заключает Лань Ванцзи. — Я никогда не думал, что буду обязан ему за то, что ты всё ещё есть у меня, брат. Эти слова заставляют Лань Сичэня опустить глаза. На его губах появляется лёгкая улыбка, несмотря на боль, всё ещё выгрызающую дыру в его сердце, и он хмыкает, глядя на закрытую дверь. Он думает о том, что, в конце концов, братья из Юньмэн Цзян никогда не были такими уж разными. Несмотря на отсутствие кровного родства, они всё же сумели вырасти похожими, очень самоотверженными и заботливыми. Они пришли, чтобы встать между теми, кого они любили, и миром, который пытался причинить им боль. Он чувствует себя польщённым тем, что о нём думают, как о ком-то, о ком нужно заботиться и защищать. Но он всё ещё боится своей собственной вины и возможности в конце концов слишком дорого обойтись Цзян Ваньиню. — Он не должен был быть таким беспечным, — говорит он брату в краткий миг уязвимости, Лань Ванцзи ёрзает на месте, ставит свою чашку обратно на стол. Лань Сичэнь видит белый рукав, а затем знакомые пальцы цепляются за бледно-голубой подол. — Он тебе нравится, — делает замечание Лань Ванцзи, Лань Сичэнь только вздыхает. — Это так. Он ждёт мгновение, прежде чем снова посмотреть на брата, поймать его заинтересованный взгляд. В его взгляде нет осуждения, как и всегда, когда дело касается Лань Сичэня. Он всегда остро осуждал этот мир, ещё больше самого себя, но никогда — своего брата. Для него Лань Сичэнь всегда был чем-то близким к совершенству, и даже если порой это казалось слишком, чтобы вынести, Лань Сичэнь всегда любил своего брата за это безоговорочное доверие. Лань Ванцзи медленно кивает, отдёргивает руку и начинает собирать чашки и миски, расставленные на столе между ними. Они больше не поднимают эту тему, но этот простой кивок остаётся в памяти Лань Сичэня даже после того, как его брат покидает павильон для гостей, чтобы вернуться к своему мужу. Это похоже на принятие, на какое-то желание, он почти может прочитать счастье во взгляде, который Лань Ванцзи оставляет ему в качестве прощального подарка. — Не мог бы ты прийти завтра утром и присмотреть за Главой Цзян. Мне нужно кое-что сделать, и мне не хотелось бы, чтобы он проснулся в одиночестве, — говорит он брату, застывшему в дверях, и получает в ответ ещё один кивок. Ванцзи уходит, и Лань Сичэнь улыбается, возвращаясь на своё место подле гуциня, его пальцы замирают на знакомых струнах, он закрывает глаза, когда начинает играть, больше вкладывая в музыку душу, чем разум. Он выходит из гостевых комнат только тогда, когда на улице уже кромешная тьма, и снег медленно кружится в воздухе. Он пропустил своё время для сна несколько часов назад, но после того, как он побывал в уединении, он гораздо меньше заботится о подобном. Он больше не засыпает и не просыпается вместе с миром, вместо этого он считает свои дни так, как считает нужным. Обычно ему удобно следовать привычному ритму, но он больше не чувствует себя отстранённым, если пропускает некоторые сигналы или иногда спит. Бывают ночи, когда он вообще не смыкает глаз, их он тоже прячет в своём сердце. Никто не слышит его рассказов о днях, проведённых за наблюдением за небом. Никто не знает, что каждое утро он боится открыть глаза и увидеть мир, ставшим белым. Он боится, что это произошло, когда он встаёт на следующее утро и приступает к своим обязанностям, а спустя несколько часов, когда он уже успел перекусить между встречами, чувствуя себя окоченевшим и измученным, появляется его брат. Его глаза кажутся серыми, а губы слегка поджаты. Он качает головой, когда Лань Сичэнь вопросительно поднимает бровь, а затем земля качается под его ногами. — Ушёл? — Шепчет он, и его брат кивает, беспокойство захлёстывает его и обрушивается прямо на Лань Сичэня. — Покинул,  — кричит его разум. И когда вечером он смотрит на то, как садится солнце, он задаётся вопросом такая же ли это потеря. Будет ли она всегда в его разуме и возвращаться к нему, захватит его сердце и никогда его не вернёт. И его пальцы уже никогда ничего не смогут удержать, оставшиеся навсегда слишком скользкие от вины. Когда он засыпает, на белых стенах ханьши — кровь, и где-то в его снах — те, кого он потерял, те, кого он прогнал, кричат на него с огнём в глазах и клинками, пронзившими их лёгкие. Он пытается закрыть уши, но не может, и тогда он видит, как серебряный лотос разбивается о замёрзшее озеро.