Часть 1

Авель никогда не хотел этого. Он никогда не желал находится на небесах, окружённый вечно счастливыми людьми с нескончаемым запасом приторно сладкой сахарной ваты и этим несносным запахом карамели повсюду, куда бы он не шёл. Засыпая на мягких перинах, он просыпался в отчужденном мире, совсем не похожем на тот, который он видит сейчас, периодически спускаясь на землю. Тогда всё было до щемящей боли просто, ни единой души на мили вокруг, кроме его отца и брата. Тогда не было никаких понятий и правил поведения. Отец, вечно уставший и с глубоко пролегающими под глазами тёмными кругами, всегда твердил, что Бог оставил их. Что Он больше никогда не отзовётся на их мольбы, и что им ещё долго отмаливать грех их матери. Мама Странно. Авель почти ничего о ней не помнит. Знает лишь только что похож на неё белокурыми волосами и, пожалуй, по форме носа. Наверное. Мама всегда казалась миражом, несбыточной мечтой, призрачной фигурой, которую было не принято упоминать в их небольшой семье. Сейчас семья была для него чем-то вроде отголоска прошлого, тем, что скрывалось в глубине измученной души под доспехами из умело переплавленной ангельской стали.  Его это раздражало Раздражала вечно всё знающая и мудрая Сера, которая не брезговала преподать Авелю очередной урок о благонравии, о том, что он должен быть хорошим примером для остальных победителей, ведь он сын Адама, вторая душа в Раю. Мессия, который не смог исполнить свою судьбу, оборвавшуюся так быстро. Маска извечной жертвы, умирающей на руках завистливого брата, трещала по швам с каждым днём. Хотелось кричать о том, что его смерть была бессмысленной, что он этого всего не хотел, но Серафимы были глухи и слепы к его терзаниям.  Эмили пыталась заполнить дыру в его душе. Всегда радостная, она выводила его из себя. Глаза цвета бескрайнего моря, в которых плескались детское любопытство и любовь ко всему живому, глуповатая широкая улыбка на смуглом лице. Это всё вызывало в Авеле чувство притворства, слушая несвязные истории девушки обо всём подряд, он часто думал о том, знала ли она вообще, что довелось пережить ему тогда, на истоках времён? Когда не было ничего кроме боли и страха, когда первобытный грех навис над их головами как мрачное знамение, символ их порочности. Мигрень давала о себе знать не самым лучшим образом. Тупая боль в области затылка разливалась по телу свежим ядом, чья сила не угасала веками. В такие моменты Авель зарывался длинными пальцами в непослушные локоны, склоняя голову к коленям, и ждал. Ждал пока страх и отчаяние отпустят, уступая место всеобъемлющему равнодушию. Эмили говорила, что в Раю не бывает болезней, однако боль в голове не уходила. Она каждый раз услужливо напоминала Авелю обо всём, пробуждая того ото сна, заставляя впиваться ногтями до боли в ладонях, оставляя кровавые полумесяцы на молочной коже.  А потом появилась она  Лют. Сделанная из пепла и света, живая, импульсивная, идеально натренированная. Её копьё поражало с невообразимой точностью, янтарные глаза выжигали в нём дыру. Машина для убийств.  Их отношения всегда были натянутыми. Она приняла его безразличие за слабость, оттого не оставляла попыток задеть его побольнее. Верная собачка его отца была никем иным, как рядовым солдатом, чья главная миссия-это размахивать орудием направо и налево. Порой его забавляли эти взгляды, наполненные надеждой и направленные на Адама. С каким благоговением Лют смотрела на него, ожидая хоть малейшего знака внимания. Тогда Авель понял, что впервые чувствует хоть что-то. Злорадство  Слаще всякого райского нектара, патокой стекающего по горлу. Ему нравилось наблюдать за её любовными муками, неумением выражать свои чувства. А что казалось Авелю смешнее всего, маленькая убийца не могла совладать со своей чудовищной похотью. Это сыну первого человека довелось узнать, когда совсем невзначай он подцепил своими пальцами её подбородок, разглядывая каждую черту идеального лица, искажённого гримасой стыда и еле заметного желания. Тогда он лишь мягко улыбнулся, сжимая её в своих руках лишь сильнее.  А потом оставил. Оставил, просто потому что не чувствовал того же, потому что хотел отплатить маленькой гадостью, внести в эту райскую жизнь щепотку разнообразия, поселяя в и без того жестокой душе экзорциста жгучую ненависть. Тогда он чувствовал, что не является жертвой, что способен обмануть, а что ещё хуже-навредить. Опрокинуть ушат холодной воды, возвращая в реальность. В реальность, в которой он вырос, с которой столкнулся когда-то. Реальность, которую он знает и признаёт.  Он не был сделан из огня или света. Он был сделан из грязи. Из грязи родился, в неё и вернулся. Его намерения были чуть больше, чем долг перед серафимами и раем. Обида вросла в его сердце ядовитыми корнями, отравила разум и убила всё живое. Его клинок рассекает плоть грешников, но не потому что так надо, а потому что он сам этого хочет. Из раза в раз, его пряди окрашиваются в кроваво-красный цвет, в нос бьёт запах серы, а у ног лежит очередное бездыханное тело.  Даже когда счётчик дней на адской часовне обнуляется, и экзорцистам пора возвращаются на небеса, Авель стоит. Он снова вдыхает полной грудью, наслаждаясь ароматом железа и смерти, и вытирает окровавленное оружие о рукав белоснежного хитона, только после этого взмывает вверх, пропадая в золотом свечении портала.  План Чарли Морнингстар он воспринял как что-то нестандартное. Даже когда слушал это из уст отца, и даже когда самолично сидел в райской резиденции, нервно постукивая пальцем по идеально чистой поверхности столешницы. Бумаги с корявыми рисунками то и дело мелькали перед его глазами, вгоняя в творческую апатию. Девчонка металась между плакатами, судорожно переводя дыхание, на красном пиджаке еле заметно выступали тёмные круги пота. У неё было не так много времени, чтобы заинтересовать его. -Что скажете? Чарли замолкла, внимательно наблюдая за своим потенциальным слушателем. Авель нагнулся вперёд, его голограмму в свете зала угрожающе передёрнуло. -Стены твоего отеля не спрячут всех, утренняя звезда. И тогда я снова вернусь. Авель знал, конца не будет. Не будет спасительного сна и вечной беспробудной тьмы. В его жизни есть только единороги, попкорн и предсмертные крики грешников в агонии