1.12. All That I’m Living For

(«Все, для чего я живу»)

      — Вы слышали старые сказки. О свете. О добре. О спасении. Вам говорили: «Грех — это падение. Стыдитесь его. Прячьте. Отрекитесь». Они лгали вам. Ибо что есть свет? Он слепит. Он обжигает. Он требует от вас быть лишь одной стороной самих себя. Он разделяет: на добро и зло, на праведное и греховное, на чистое и оскверненное. Свет рождает тени, но отрицает их! Он — лицемер. Я же предлагаю вам целостность.       «Какой же бред».       Одри окинула взглядом свою «паству». Усталые, измученные, несчастные, потерянные. Типичные жертвы сект.       «Произошло самое страшное: я превратилась в отца».       Эта мысль приближала к отчаянию и Одри отбросила ее – доктрина «токсичного оптимизма», провозглашенная в «Астрее» все еще действовала.       Сердце Пророчицы Шепфамалума сжималось от жалости. Как специалист она знала: каждому из тех, кто пришел сегодня в церковь, нужна помощь. Им нужно помочь найти свой путь, справиться со своими внутренними демонами. Продолжить жить. А она пользуется их уязвимостью в эгоистичных целях – чтобы следующий урок Шепфамалума для нее был не таким болезненным.       «Я как будто объявляю адекватность вне закона этими проповедями».       Хотелось снять черное одеяние, в котором она вела службы, и помыться жесткой мочалкой в кипятке.       «Самоповреждение – табу».       Хотелось оказаться в объятиях Давида – чтобы демон шептал ей на ухо всякие нежности и пытался «незаметно» подцепить верхнюю пуговку на кофте. Растворятся в этой бесконечной ласке-неге, целовать его мужественный слегка колючий подбородок, провоцировать на большее…       «Так лучше».       Одри не спешила себе в этом признаваться, но отношения с Давидом застопорились. Они как будто замерли на пике – и ушли в стадию стагнации. Ни демон, ни его ведьмочка не решались сделать следующий шаг – да и не знали, каким он должен быть.       Осторожная нежность Давида давила на чувство вины Одри. Ей хотелось крикнуть «я здесь, я жива, я больше тебя не оставлю», но она боялась давать такие серьезные обещания. Это сложно, когда сама себе не принадлежишь.       Давид обожал Одри и любовь его, здоровая и светлая, исцеляла. Однако проявлять ее, так как раньше демон не спешил – как будто боялся сделать что-то непоправимое. Может, его останавливали уроки Шепфамалума или собственная «работа»? Одри не знала. Им нужно было поговорить, но она откладывала этот разговор – чтоб не портить момент, чтоб ничего не сломать. Ее пугало, что демон может не разделять этих чувств и не ощущать возникшего напряжения.       — Я убила свою свекровь, — женщина с лицом типичного бухгалтера вскочила со скамьи. — Я положила ей мышьяк в кофе. Гадина заливалась им, пила по пять чашек в день. Теперь не пьет!       Внутренне Одри содрогнулась.       Внешне улыбнулась.       — Благословенна тьма внутри тебя, дитя его, Ты приняла ночь, ты на пути истины, не лжи, — слова слетали с языка слишком естественно. Слишком натурально.       «Я как отец».       Ну вот. Вернулась на исходную.       

***

      — Делать предложение с кольцом – очень старомодно. И где состоится свадьба? В церкви Шепфамалума? И бракосочетать вас будет Малек? — Фелония вернула красную бархатную коробочку Давиду. Тот аккуратно обтер ее о брюки и благоговейно положил во внутренний карман пиджака.       — Ты циничная и завистливая демоница! — возмутился Давид. — Я об этом не думал. Это кольцо – скорее обещание.       — Обещать – не значит жениться, — расхохоталась Фелония.       Давид насупился.       — Поделился с тобой, как со своим лучшим другом, — забубнил демон. — Раскрыл сердце, а ты насмешничаешь.       — Давид, мы не друзья.       — Фэл, ты можешь обмануть Микаэля, Рафаила, Кассиэль, самого Шепфамалума и его лизоблюда Малека, но не меня. Можешь не признавать, но мы друзья.       — У тебя нет доказательств.       — Фэ-э-эл… Ты позвала меня, чтобы я помог тебе поухаживать за садом Одри. Тайком от Одри, чтоб она вернулась со своей дурацкой проповеди, вся разбитая и морально выпотрошенная, а потом пришла в сад, поняла, что что-то изменилось и отвлеклась. И я тут не нужен – ты все делаешь сама. Но ты взяла меня с собой для моральной поддержки, чтоб не чувствовать себя глупой. Я тебя поддержал. Твоя очередь поддержать меня, — демон ловко отпрыгнул от летящего в него сгустка пламени. — А еще я принимаю твои недостатки и твой огненный темперамент. Это и есть дружба.       Руки Фелонии снова загорелись – и Давид приготовился снова уворачиваться, а может и контратаковать, но демоница лишь приложила их к земле, стремясь хоть немного прогреть ее.       Давид не стал ничего комментировать, философски наблюдая за таянием снега в месте, куда попал огонь Фелонии. Ему хотелось сказать еще что-то, чтоб уязвить Фэл, но слова не шли.       — Вымотаешься перед заданием, — бросил он, в конце концов, но смягчившись, добавил. — Хотя я как никто понимаю концепцию «все ради ее улыбки».       Фелония сдула упавшую на лоб прядь. Попросить Давида поправить ей волосы не приходило демонице в голову. Как и ему помочь ей.       — Вымотаюсь, но восстановлюсь. Или ты прикроешь. Или погибну. Или все погибнут из-за меня. Какая к Шепфе разница?       — Говоришь одно, а делаешь другое, типичная ты, — покачал головой Давид. — Тебе не плевать на свою жизнь и на наши жизни тоже. Какая к Шепфе разница, что будет с этим садом? Но ты, и я, и все остальные упорно за ним ухаживаем, хоть это и почти безнадежное предприятие. Фэл, мой врач сказала бы, что твоя психика играет в отрицание. Ты отрицаешь свои чувства, вместо того, чтобы принять и понять их.       — На самом деле в вашем союзе демон Одри, а не ты. Так мастерски промывать мозги…       — Это ее работа, — с нежностью сказал Давид.       — Не знаю, что она с тобой делает…       — Любит, — уверенно заключил демон. И уже с меньшей уверенностью добавил. — Пожалуй, мне стоило бы ее бояться. Она видит меня насквозь.       — Не только тебя. По-моему даже Малека пробирает, когда Одри включает профессионала. А он же тоже психиатр. Помимо того, что сильнейший демон и сын Баала.       — Во-первых, я не видел его лицензию. А во-вторых… Я уверен, но пока не могу доказать: моя ведьмочка – самое сильное существо в этом мире, — гордо заявил демон.       — Мне иногда кажется, что сам ты об этом забываешь.       — Нет, я всегда помню, но чувствую себя так, как будто я – единственный, кто может ее сломать, — с неожиданной горечью сказал он.       Фелония продолжила невозмутимо работать с землей. Но через несколько минут тишины сдалась и тихо проговорила:       — Знаешь, греть тяжелее, чем сжигать. Но ты справляешься.       — И это была дружеская поддержка от Фелонии-у-которой-нет-друзей, — улыбнулся демон.       — Если ты скажешь, что специально провоцировал, я не поверю. Ты открылся и подставил спину, — спокойно ответила Фэл. — Хочешь еще дружеский совет от не-друга?       — Давай, — заинтересовался Давид.       — При работе с огнем нужно соблюдать баланс. Иногда боясь сжечь, можно остудить, Давид, — голос демоницы приобрел серьезность и твердость. — Она — живой человек. Оба эти слова важны. Одри переросла тоталитарную секту, работала с бессмертными, полюбила демона, с головой погрузилась в наш мир – и выплыла. Да, сейчас ей тяжело, ты ее поддерживаешь. Но бесконечно оберегая ее чувства и сдерживая свои порывы, ты можешь навредить. Не ей, себе. Если продолжишь строить стены между вами – она потухнет. Ты не сможешь после этого жить.       — Она что-то тебе говорила про… сдерживание? — стараясь не выказать интереса, спросил Давид.       — Нет. Если честно, видеть тебя насквозь не так сложно, как кажется. И… Иногда, когда ты квохчешь над ней как наседка, у нее такой вид…       — Злой? Недовольный? Раздраженный? И я не наседка! Это называется «забота», бездушное ты создание.       — Виноватый… У нее виноватый вид. Что-то вроде «Давид, прости, что моя смерть и последующее воскрешение так сильно тебя травмировали и ты больше не тот страстный и веселый демон, в которого я влюбилась, а обычный гиперопекающий родитель».       — Пожалуйста, напоминай мне регулярно, что у тебя не стоит спрашивать советов.       — Я не собираюсь больше их тебе давать. И этот не ради тебя. Ради Одри.       — Фэл, там кажется, на березе скоро почки вылезут, закругляйся.       Демон поднялся в воздух, спасаясь от очередного сгустка огня.       — Я же и ответить могу!       

***

      «Нам нужно поговорить».       Какая нелепая словесная конструкция.       Произнося ее, захлопываешь дверцу клетки.       Если есть что сказать – говори.       Если хочешь так начать – лучше промолчи.       Снова коридор. На этот раз – с длинной вереницей дверей без табличек и опознавательных знаков. Ей нужна шестая слева.       Раньше в Холодном замке здесь в подвале располагался гарнизон, который призван был защищать его обитателей от вторжений. Здесь жили обычные бессмертные – насколько они могут быть обычными — привыкшие к казарменному режиму. Не прихоти ради, а по суровой необходимости.       Они квартировались по двое в комнате, ходили в караул, играли в карты в часы отдыха, спали и ели, может быть – любили и надеялись.       А потом погибли.       Теперь здесь поселился демон.       Изначально все астрейцы обитали в казармах, но, постепенно каждый нашел себе в замке чуть менее холодный уголок.       Рафаил жил в комнате с большим балконом. «Отсюда открывается лучший вид» грустно шутил ангел, заставляя окружающих чувствовать неловкость. Трепетный и великодушный по натуре, он не ожесточился, а скорее начал разрешать себе цинизм. «Слепота заставила меня смотреть на мир иначе» говорил ангел, и эта фраза уже не была шуткой.       В мансарде центральной башни разместилась Фелония. Она никого не спрашивала – перетащила туда свои немногочисленные вещи и поставила на дверь несколько огненных ловушек. Почему именно там? Микаэль подозревал, что причина – возможность незамеченной вылезать на крышу и смотреть на звезды. Почти незамеченной, потому что однажды архангел видел это своими глазами. Но никому не рассказал.       Сам он жил в бывшей хозяйской спальне – с роскошной кроватью под балдахином и просторным гардеробом. Впрочем, спал Микаэль на самом краю постели, а в гардеробе валялись лишь несколько комплектов формы и несколько вещей из человеческого мира. Он не ударился в аскетизм, но будто стал равнодушен к роскоши.       Кассиэль поселился в оружейной. Перенес туда кровать – и падал в нее в изнеможении после бесконечных тренировок. Основная идея о том, что его тяжело застать врасплох, показалась Одри очень интересной с профессиональной точки зрения, но она, стоически сдерживала свои порывы и не анализировала демона. Пока.       Для Одри подготовили гостевую спальню. В нее притащили все «лучшие» вещи. Растерянные после воскрешения астрейцы панически старались ей угодить и немного переборщили с количеством безделушек и смешением стилей. Одри потихоньку избавлялась от лишних вещей, вынося из комнаты то кованную конную статую, то огромный гобелен с вышитыми на нем монструозными бабочками, то собрание сочинений какого-то ангела Аулуса, на десять томов расписавшего зыбкую мысль о том, что ужасное и прекрасное – суть одно и то же.       Малеку комнату в замке не предлагали, а когда он попытался намекнуть, что хотел бы быть ближе к подопечной, огонь Фелонии все же смог прожечь его защиту и лощеному демону пришлось униженно прыгать, пытаясь потушить штанину. Ему самому демоническое пламя вреда причинить не могло, но уходить без брюк было не комильфо. Больше такие идеи не возникали. Холодный замок принадлежал только астрейцам.       И из них Давид единственный, кто оставался жить в казарме.       И теперь Одри предстояло найти его комнату среди десятка таких же. С задачей она справилась, немного жульничая – спросила у Микаэля точные координаты. И, получив их, отправилась на охоту.       Дверь шестой комнаты слева ничем не отличалась от пятой или седьмой. Одри постучала. Тишина. Она постучала более настойчиво. Ответа не последовало. На третий стук раздалось грозное «убирайся или заходи, чтоб я тебя убил!»       «О, будем считать, что меня пригласили».       Одри вошла, не зная чего ожидать.       — Одри, это ты, — Давид моментально спрятал под подушку метательный нож, виновато улыбнувшись.       — Одри — это я, — поддержала его девушка. При взгляде на жилище демона все умные и правильные слова, которые она готовилась сказать, забылись. — Ты тут живешь?       — Как ты догадалась, ведьмочка? — Давид явно чувствовал себя не в своей тарелке. До прихода Одри он отдыхал после рейда и был вовсе не готов к ее визиту. Отдых по-демонски заключался в бездумном лежании на расправленной кровати и не предусматривал полного комплекта одежды. Теперь он не знал, что делать и в каком порядке – надеть рубашку, пригласить ее присесть, оправдываться за что-то?       Впервые оказавшись в комнате Давида, Одри постаралась не показать своего удивления. После роскошной спальни в особняке «Астреи» нынешнее его обиталище удручало.       Особенно девушку почему-то впечатлил шкаф. У него даже не было двери – она была приставлена рядом. А в шкафу что-то черное и ординарное. Форма.       Давид поймал ее взгляд и виновато улыбнулся. Одри вернула ему улыбку.       — Ах, да, ты же впервые в моем жилище, — смущенно сказал демон.       — Больше похоже на келью.       «Насколько плохо ему было, что он жил в таких условиях и не попытался ничего изменить?»       — Переезжай ко мне, — выпалила Одри вместо всех тех важных и правильных слов о специфике и развитии их отношений, стадиях и росте, которые она планировала сегодня сказать.       — К тебе? — переспросил демон почти благоговейно.       — Ко мне, — Одри решительно скрестила руки на груди. — У меня много места. Большая кровать. Шкаф… с дверцами. Даже два. Камин. И…       — И… — как загипнотизированный спросил Давид.       — И мне тебя очень мало, дурацкий демон. Я хочу видеть тебя утром. Когда просыпаюсь. И вечером, когда засыпаю. Или ты не хочешь?       Давид замер, будто его ударили.       — Одри… Я… Даже не рассчитывал, — он замялся самым нехарактерным для Давида образом, и Одри вновь ощутила укол в сердце – куда более болезненный, чем все пытки Шепфамалума. — Это не слишком усложнит твою жизнь?       Его нерешительность задевала ее за живое.       «Если он не готов к такой малости, как жить со мной, то что мы вообще делаем?»       Демон посмотрел на свою ведьмочку – и вспомнил разговор с Фелонией. После его вопроса решительность девушки померкла. В глазах Одри заплескалась вселенская печаль. И вина.       «Черт!»       Давид на секунду зажмурился – и открыл глаза. Одри стояла все там же, на пороге его серой казарменной комнаты. С виду спокойная – для того, кто не знает, что ведьмочка, когда нервничает, сцепляет пальцы в замок и крепко его сжимает. Кто не видит, как дрожат ее губы, и дергается уголок рта.       «Я не смогу жить, если она потухнет. Я демон, я эгоист, я сделаю все, чтоб она пылала. Лучше сгореть вместе с ней, чем позволить ей угаснуть. Пусть будет чересчур, я не готов к недостаточно».       Давид снова закрыл глаза. А когда открыл – в них пылало пламя.       Одри, внимательно наблюдавшая за ним, поняла, что что-то изменилось по движениям. Из суетливых и осторожных, они стали хищными. Демон лениво потянулся и приблизился к ней, преодолев пространство неуловимым глазом рывком. От него веяло опасностью.       Одри облизнула губы.       Демон взял девушку за подбородок и приподнял, заставляя смотреть себе в глаза.       — Одри, я перееду к тебе, — пауза и улыбка. — При одном условии…       Демон наклонился к ней так близко, что их губы разделяло всего лишь несколько сантиметров… миллиметры…       — Если ты позволишь мне доказать, что это не келья. А я не монах.       И поцеловал ее – дерзко, требовательно, жадно, прижимая к себе. Но не как драгоценность – как добычу. Или трофей.       Одри отпрянула – чтобы тут же вернуться и поцеловать его с не меньшей силой и страстью. Ее руки потянулись к воротнику демона – и рванули его, оторвав верхнюю пуговицу.       «Фелония все-таки мой друг», — мимолетно подумал Давид, срывая с Одри темные тряпки, которые она надевала на проповеди. Руки исступлено скользили по телу – такому знакомому и открывающемуся заново. Через несколько секунд ее стон лишил его всяческой возможности думать, оставив только чувства и первобытные инстинкты.       «Шея, ключицы, грудь, живот, целовать, покусывать, трогать, гладить, давать и получать».       Он не пытался быть аккуратным. Она не анализировала.       Они были собой. Снова. И это было прекрасно.       Много позже, лежа на самом краю армейской кровати и охраняя сон своей ведьмочки, демон пытался думать о любви, долге и сделках, но не смог и сдавшись, уснул, сжимая ладонь Одри в своей руке.       «Слово дня – прорыв».