Пункт правил номер один: не влюбляйтесь в самоуверенных крикетистов.

— Есть ли девушка у отбивающего из крикетной команды? Ну, я, честно говоря, ни разу не видела его ни с кем! Хотя, — голос понижается до заговорщицкого шёпота, — я знаю кучу девушек, которые были бы не прочь завоевать внимание такого красавчика. Но Ганджи — он же всегда такой серьёзный и недоступный! Кажется, он вообще ничего, кроме крикета, не видит: даже с уроков иногда сбегает, лишь бы лишний раз потренироваться на своём любимом пустыре. Так значит, Энни из клуба рукоделия на него запала? Вот это сюрприз! Она ведь вообще редко отрывает взгляд от своих спиц и пряжи, а уж чтобы на мальчиков смотреть… Она, конечно, не серая мышь — у неё милое личико и эти косички… Но, готова поспорить, ей придется несладко, чтобы принц крикета наконец-то её заметил. Вы же мне потом всё подробно расскажете, чем всё это закончилось? Правда? Цитата девушки из клуба группы поддержки, которая терпеть не может сплетни и обсуждает личную жизнь других исключительно в гуманитарных целях. *** Энни, как президентка клуба рукоделия, совершенно закономерно никогда не интересовалась крикетом. Спортивный клуб казался ей царством хаоса — слишком шумным, пропахшим потом и травой, а матчи выглядели бессмысленной беготней по полю с кучей запутанных правил. Её «внезапный интерес к спорту» возник по самой что ни на есть глупой и приземлённой причине. Окна кабинета кружка рукоделия выходили на старый, заброшенный внутренний двор, прямо на небольшой пустырь, зажатый между парой тощих, склонившихся яблонь. Именно там по вечерам, в золотистом свете заката, тренировался Ганджи. Сначала Энни было просто забавно наблюдать: парень в одиночестве оттачивал удары, швырял мяч в глухую кирпичную стену, а после выглядел таким самодовольно-счастливым, будто только что одержал победу на мировом чемпионате. Однако шли дни, и вскоре Энни уже не представляла себе вечера без этого ритуала — без вида её личного крикетиста на пустыре, залитом алым светом угасающего дня. Сам крикет по-прежнему не вызывал у неё ни малейшего намёка на восторг. Но то, как Ганджи владел битой, как его мускулы напрягались в отточенном движении, и как его лицо вдруг озаряла та самая уверенная ухмылка, когда мяч, отскочив от стены, послушно возвращался точно в его ладонь?.. Да. Это зрелище приковывало взгляд. Стоило лишь одной подружке из клуба рукоделия заметить задумчивый взгляд Энни, брошенный в окно, — и вот уже весь кружок, а вскоре и добрая половина школы с придыханием ждала, когда же «крикетный принц» наконец-то обратит внимание на скромную девочку с косичками, что каждый вечер неотрывно наблюдала за ним из окна второго этажа. Казалось, ничто не в силах было пробить броню абсолютного неведения Ганджи: ни стакан прохладного лимонада, который Энни, покраснев, вручила ему после изнурительной тренировки, ни трогательный вязаный брелок в виде овечки, тайком подложенный кем-то в его шкафчик, ни даже целая «разведгруппа» из девчонок кружка рукоделия, что следовала за ним по пятам и с невинным видом задавала «совершенно случайные» вопросы о том, какой тип девушек ему вообще нравится. И вот однажды, после очередной тренировки, Уильям — добродушный качок из команды по американскому футболу и по совместительству лучший друг Ганджи — ткнул локтем в воздухе в сторону знакомого окна, где за стеклом застыл девичий силуэт со спицами в руках. — Смотри, твоя поклонница опять на посту. Любуется, — хмыкнул он. — На меня? — Ганджи лишь фыркнул, наскоро вытирая лицо полотенцем. — Не смеши. Ей, наверное, просто нравится смотреть на крикет. *** Осознание того, что у него есть если не фанат, то уж точно внимательный зритель, повлияло на Ганджи куда сильнее, чем он сам был готов признаться. Стоило ему лишь однажды поймать на себе задумчивый взгляд той самой девочки со спицами из окна клубного корпуса, как тренировки на пустыре раз и навсегда утратили статус личного соревнования с самим собой. Теперь это было полноценное выступление. Сначала — просто чтобы продемонстрировать технику, но очень скоро — чтобы впечатлить и вызвать одобрение. Его движения с битой стали размашистее, почти театральными, а сам он — артистичнее. Каждый удар по мячу теперь был не просто элементом тренировки, а жестом, адресованным одинокой фигурке в окне. И после каждой такой маленькой «демонстрации» Ганджи, стараясь делать вид, что просто смотрит по сторонам, украдкой бросал взгляд наверх, выискивая реакцию Энни. Иногда она, забыв о вязании, хлопала в ладоши после особенно точного и сильного удара. А иногда прикрывала рот ладонью, чтобы скрыть сдержанный смешок, когда мяч, отскочив от стены, перелетал через забор, заставляя Ганджи бросаться в погоню. В конце дня, когда отведённое для кружков время подходило к концу, а с дальнего шпиля доносился первый, предупредительный звон колокола, возвещающий о скором наступлении комендантского часа, Энни появлялась на пустыре с двумя стаканами лимонада. Прохладительный напиток был немой благодарностью за вечернее представление. Они не спешили: несколько минут лёгкой болтовни, пока пустырь окончательно погружался в сумерки, а затем вместе направлялись к освещённым фонарями корпусам общежития. Так, два человека, уже много вечеров кряд наблюдавшие друг за другом украдкой, наконец-то начали проводить это время вместе — не через окно, а плечом к плечу. *** В сумерках «Олетус» был похож на самый настоящий замок с привидениями. Старинное здание из темного камня возвышалось над окружающим его мрачным лесом, отбрасывая длинные, искаженные тени, которые, казалось, жадно пожирали остатки дневного света. Первый звонок, глухой и настойчивый, уже прозвенел, призывая учеников покинуть клубы и вернуться в общежития. Поток подростков стремительно хлынул из дверей, и вскоре гулкие коридоры опустели, погрузившись в настороженную тишину. — …А потом он подает мне закрученный мяч, — оживленно говорил Ганджи, он пересказывал события своего последнего матча. — Знаешь, как нужно отбивать такую подачу? Он тут же встал в импровизированную стойку, с азартом демонстрируя свою технику. Пустырь медленно погружался во тьму, однако ребята не спешили в общежитие. — Понятия не имею, — честно призналась Энни, с улыбкой наблюдая за его горящими глазами и с готовностью позволяя ему занять его законную нишу эксперта. — Для разных подач нужно по-разному держать биту? Разве нельзя просто бить по мячу, когда он подлетает близко? Ганджи фыркнул почти обиженно, будто такая некомпетентность задела его за живое. Он выпрямился во весь рост и нервно провёл рукой по влажным от пота тёмным кудрям. — Ну, если бы в крикете не было техники, это была бы просто бестолковая беготня, — с лёгким вызовом в голосе парировал он. Парень с легкостью подбросил мяч и, почти не глядя, отбил его битой с щегольской небрежностью. — Просто так махать битой — любой дурак сможет. Однако вместо привычного глухого стука о потёртую кирпичную стену в ответ раздался тонкий, леденящий душу звон бьющегося стекла, за которым последовал тихий шёпот осыпающихся осколков. Энни замерла, широко раскрыв глаза. Ганджи резко обернулся, лицо его вытянулось. Они оба застыли, затаив дыхание, внутренне готовясь услышать гневный крик и тяжёлые шаги спешащего к ним зауча. Но прошло одно мучительно долгое мгновение, затем другое… В ответ — лишь давящая тишина. Кажется, в клубном корпусе и правда никого не осталось, и их маленькое преступление осталось без свидетелей. Наконец Ганджи выдохнул, выходя из оцепенения, и снова провёл рукой по взъерошенным волосам. В школе не просто так существовал железный запрет на спортивные игры за пределами зала и стадиона. Теперь его ждал суровый выговор, отметка в личном деле, унизительное письмо матери и, возможно, даже отстранение от занятий на пару дней… Но хуже всего было другое: теперь ему наверняка запретят тренироваться здесь, на этом пустыре. Это место давно перестало быть просто точкой на карте школы. Оно стало его личным убежищем, а теперь — их общим с Энни уголком. Было бы невыносимо обидно это потерять. — Вот чёрт, — сквозь зубы прошипел Ганджи, с силой втыкая конец биты в землю. — Кейган меня убьёт… Энни, сидевшая на скамейке чуть позади, тоже сжала губы, рисуя в мыслях грядущие неприятности. Её взгляд скользил по потемневшим стенам корпуса, выискивая то самое злосчастное окно. — Оно на чердаке… — вдруг сказала она, и в её голосе послышались нотки зарождающегося плана. — Знаешь что? У меня, как у президента клуба, есть ключ. Мы там храним всё для занятий — запасную пряжу, ткани… Никто ведь нас не видел, так? — Она обернулась к Ганджи, и в её глазах вспыхнула азартная искорка. — Давай поднимемся и заберём твой мяч. Ну разбил окно какой-то хулиган, мы то тут причём? Нету тела — нету дела! Ганджи нахмурился, обдумывая рискованный план. В теории он мог сработать, но если их застукают вместе… Прямой путь на ковёр к миссис Кейган, и тогда расправа будет неминуемой для них обоих. Зачем Энни, всегда такая тихая и законопослушная, рисковала из-за его же глупой ошибки? Ведь это была целиком его вина, и если бы всё раскрылось, ей ничто не грозило. Ганджи с непривычки растерялся: кто вообще в последний раз проявлял к нему такую бескорыстную, почти безрассудную доброту? — Ты уверена? — наконец выдавил он. — Может, просто дашь мне ключ? Не хочу, чтобы из-за меня у тебя начались проблемы. Энни покачала головой, и её пышные косы взметнулись. Во-первых, это было самое настоящее приключение, от которого в здравом уме не отказываются! Кто втайне не мечтал побродить ночью по пустынной школе? А во-вторых, с ключом от чердака были свои нюансы. — Если тебя поймают с ключом, выговор влетит именно мне, — твёрдо пояснила она. — Он доверен только президенту клуба. К тому же, — Энни многозначительно подняла бровь, — кто будет стоять на стрёме, пока ты будешь шариться по чердаку? Мимо запросто может пройти уборщик или кто-нибудь из учителей. Причины прозвучали довольно убедительно и обоснованно, так что спорить было бессмысленно. Уголок губ Ганджи дрогнул в смутной ухмылке, и он решительным движением закинул биту на плечо. В её привычном весе теперь чувствовалась не только готовность к игре, но и к настоящей, пусть и небольшой, авантюре. — Ну тогда пошли. Нагоняй за нарушение комендантского часа, — он бросил быстрый взгляд в сторону окон общежитий где горел свет, — мы уже точно себе обеспечили. Сделаем всё тихо, чтобы это осталось нашей единственной проблемой.