🐢

Спустя века своего существования начинаешь задумываться о собственной значимости. Некоторые сходят с ума, поняв наконец, что их жизнь — тупой дефект, не управляемый богом или иными высшими сущностями. Антону эти безусловно важные переживания заменили сражения за собственную жизнь, прерываемые на вечеринки-перемирия, и вновь в войну, не позволяющие и продохнуть, зато жизнь, каждое мгновение, было всласть. Когда же время освободилось, думать о вечном было не впрок, было много более важных вещиц, да и говорить о высоком Антона не учили как мальчиков из богатых семей. Его дело — вспалывать землю, а в этом деле нет места сбивающим размышлениям не по теме. Ему говорили много чего и только такие слова от оппонента, в лицо и со шпагой на перевес, заставляли задуматься, но перед ними он не пасовал. Ему оружием служили отточенный язык и лаконичная идеология, простодушная, по-настоящему крестьянская, незатейливая и действенная, идущая напролом и без лишних мыслей. Он просто всегда думал, что прав, а о чужих словах вспоминал в самом конце, чтобы они не сбили ему дух, чтобы опечалиться потом, цель важнее. Это работало без огрех, казалось, с начала времён, но в мире двадцатого века всё реже поднимали оружие и конфликты часто лишены были физической стороны. Тогда Антону и пришлось нагнать упущенное в гонке со смертью, перебороть неприятные чувства к тем, что могли лишь молоть языком, потому что в новом мире они были всем. Он не мог позволить себе стать зазнобой, как те дворяне, угрожающие ему штыками и саблями без капли сомнения, жалости, закопавшиеся в своём мире по макушку. Новый мир не терпел мешканья и расписания, он рубил сгоряча, совсем как он когда-то. Это было похоже на ностальгию, когда он увидел во всех этих юношах себя, понял, насколько же давно он пережил это всё и как давно остыл к такого рода локальным конфликтам, насколько стар и молод одновременно. Вечно молод. Словно оброненная кем-то за шкаф ручка, застрявшая там чуть ли не навсегда, или муха, застывшая в янтаре. Тысячелетия вдали от дома Но врешь, я видел всё, и я не умер! Не говорите мне, что я — никто