Часть 1

Юрка катается, как в последний раз. Как в первый. «Аппассионата». Сраная классика. Это издержки юности, Юрий, говорит Барановская, максимализм и нетерпимость. Как бы не так. Не надо валить все на юность. Юрке просто нравится другое. Чтобы драйв. Эпатаж. Вызов. Чтобы вложить — выложить, напоказ — всю сраную душу и не выдать себя, потому что — это же выступление. Это же образ. Это же не Юрка Плисецкий с его сраной любовью. И тогда уже — на грани, по краю, чтобы интернет обоих полушарий взорвался, обсуждая: так можно было? Или Плисецкий все же в край охуел? Вот что Юрка любит. Барановской не понять. Но в хореографии она разбирается, не отнимешь. Профессионал. И Юрка такой же профессионал, несмотря на все их различия. И едва звучат первые такты, он забывает обо всем, кроме музыки. Он взлетает. Он взлетает надо льдом, как птица, и целует его коньком, как молния, приземляясь. Зал затих, заткнулся, забыл себя. Каждый, от рядового зрителя до тренеров и соперников, без комментариев и оценок понимает: вот оно, то катание, перед которым можно только расступиться. И безупречно выступивший Джакометти понимает. И Джей-Джей, заваливший Гран-при, но глаза-то у него есть. И Кацуки, который смотрит, приоткрыв рот, с полными слез глазами. И Никифоров понимает, хоть и променял возможность соперничать с Юркой в его первый «взрослый» год на сраные источники Хасецу. Никто не может не то что оторваться — даже моргнуть. Все смотрят. А Юрке насрать, кто там что думает. Даже Никифоров, да. Юрке сейчас реально похуй. Он резок и порывист, он плывет и плавится, он как провод под напряжением, и где-то на середине первой минуты до него вдруг доходит, почему appassionato у итальянцев — это воодушевлённо, страстно, живо. Музыка сумасшедшая, вынимающая душу каждым аккордом, каждой протяжной или ударной нотой, и Юрка перерождается в ней, на самом деле перерождается прямо тут, на льду, на виду у тысяч людей. Как металл, который прокаливают, выжигают пустую породу, шлак, чувства, которые давно не радуют, а разъедают сердце. Не лед под ним, а кузнечный горн, и температура растет с каждым мгновением, с каждым поворотом, все жарче, все невыносимее, все — на пределе. Юрка выгорает изнутри, все примеси — в пепел, остается чистейшая сталь. Это здорово, круто и очень больно, но Юрка ничего не чувствует, пока не вытягивается в финале обагренным мечом, и, кажется, воздух вокруг звенит от его всемогущества. А потом музыка оставляет Юрку, и боль радостно занимает ее место, заставляя упасть на колени, сжаться в комок и неостановимо разрыдаться. «Аппассионата» — сама жизнь, и Юрка прожил ее сейчас без остатка. У него больше нет сил. С трудом, не видя ничего вокруг, он катится к бортику, надеясь, что угадал с направлением и что не упадет на полпути. — Юра!.. Где-то правее должны быть Фельцман и Лилия, и Юрке надо туда, но… Он не думает, это само всплывает в голове, как непреложные истины. Он делает невозможные вещи на льду и имеет право делать такие же невозможные вещи за его пределами. И отъебитесь от него со своими сраными правилами. Виктор пришел к этому выводу лишь несколько месяцев назад, Юрка — в пятнадцать. Юрка круче. Вслепую, наугад, он двигается в сторону Отабека, находит руками, обнимает и утыкается в плечо. И плачет. Заходится в рыданиях, наплевав на всех, прижимаясь все теснее. Отабек обнимает в ответ, и прижимает к себе, и щекой прикипает к виску, и они сейчас так близко, как не бывают ни друзья, ни любовники, а души обнажены, как зимние деревья, и врастают друг в друга, никого не стыдясь. И срать Юрке на камеру, что ловит их лица, на трибуны, жадно следящие за каждым жестом, и даже на баллы, объявляемые диктором. И так ясно, что он лучший. Сраная «Аппассионата». Не забыть сказать спасибо Барановской. — Бек, — гундосит он в мокрое от слез плечо. — Покатаешь меня сегодня на байке?