Избегание молодости

Сознание возвращалось к Гермионе медленно, пробиваясь сквозь бархатную пелену глубокого, насыщенного сна. Она потянулась, её мышцы приятно ныли, напоминая о страсти прошлой ночи. Но когда её рука упала на простыню рядом, она встретила лишь холодную, пустую ткань. Она открыла глаза. Вторую половину кровати занимала лишь смятая подушка. Северус исчез. Знакомая, едкая горечь подступила к горлу. Он сбежал. Снова. После всей близости, после той уязвимости, что он ей показал… он снова отступил в свою раковину. Но тут же её рациональный ум, уже привыкший к его демонам, тут же включился. Куда он сбежит в своём собственном доме? Она села, оглядывая спальню. Лучи послеобеденного солнца пробивались сквозь тяжёлые портьеры, выхватывая из полумрака детали. И тогда её взгляд упал на прикроватную тумбу. Рядом с её стороной кровати стояли два маленьких пузырька с зельями, аккуратно поставленные на деревянную поверхность. Один — с прозрачной жидкостью, которую она мгновенно узнала как антипохмелин. Второй — с опалесцирующим, перламутровым составом. Противозачаточное зелье. Однорогое, судя по оттенку. И рядом с ними — ни записки, ни объяснений. Только эти два флакона, красноречивых в своей лаконичности. Это не было бегством. Это была забота. Тревожная, гиперответственная, вымученная, но забота. Он не сбежал. Он ушёл, чтобы дать ей пространство проснуться, и позаботился о её комфорте и безопасности самым практичным, самым своим способом. Уголки губ Гермионы дрогнули в слабой, понимающей улыбке. Она взяла флакон с антипохмелиным, отпила глоток, ощущая, как остатки сна и усталости растворяются, сменяясь ясностью. Затем она взяла второй флакон. Она сделала свой выбор давно, но его жест, его молчаливое принятие ответственности, тронул её сильнее, чем любые цветы или признания. Он не сбежал. Он просто был Северусом Снейпом. И для неё этого было достаточно. Гермиона сошла вниз, её влажные волосы были собраны в небрежный пучок, а кожа пахла его же мылом — терпким, с нотками полыни и кедра. В гостиной царило оживление: Крошка, вереща от усердия, расставлял на полированном столе тарелки, а Северус, стоя спиной, расставлял хрустальные бокалы. Его поза была неестественно напряжённой. — Добрый день, — тихо произнесла она, останавливаясь на пороге. Он вздрогнул, но не обернулся, лишь кивнул, продолжая своё занятие. —День. Крошка, будь осторожнее с ножом. Она подошла ближе. Он упорно избегал её взгляда, его внимание было приковано к салфеткам и столовым приборам. Воздух был густым от невысказанного. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается. После такой ночи — эта ледяная стена? — Северус, — наконец не выдержала она, её голос прозвучал твёрже, чем она планировала. — Мы не можем делать вид, что ничего не произошло. Объясни мне, пожалуйста, что случилось? В чём причина этой… отстранённости? Он замер, сжимая в руке тяжёлую серебряную вилку. Крошка, почуяв напряжение, испуганно пискнул и исчез с полупустым подносом. Молчание затянулось. Наконец он медленно повернулся к ней. Его лицо было бледным и уставшим, а в тёмных глазах бушевала настоящая буря стыда и сомнений. — Произошло то, что не должно было произойти, — его голос был низким и хриплым. — Я воспользовался твоей… уязвимостью. Твоей молодостью. Он отвернулся, глядя в пылающий камин. —Я недостоин тебя, Гермиона. И это не пустые слова. Это констатация факта. Прошлой ночью… — он сжал кулаки, — прошлой ночью я впервые с абсолютной ясностью почувствовал себя стариком. Мне всего сорок шесть, божества, это не возраст! Но я чувствую… износ. Душой и телом. Я не так вынослив, как был. Не так… стремителен. А ты… ты вся — энергия, жизнь, будущее. И когда я смотрю на тебя, я понимаю, какую несправедливость совершаю, привязывая тебя к себе. Он обернулся, и в его глазах читалась настоящая боль. —Ты заслуживаешь сверстника. Кого-то, кто сможет не отставать от тебя. А не… уставшего циника, чьё лучшее время осталось в прошлом, вместе со всеми его войнами и ошибками. Гермиона не нашла слов. Она просто стояла и смотрела на него — на этого высокого, могучего волшебника, который вдруг разглядывал в себе дряхлого старика. Его слова висели в воздухе тяжёлыми, ядовитыми гроздьями. Каждое — новый камень в стене, которую он с такой яростью возводил между ними. Она видела не старение. Она видела шрамы — и на коже, и на душе. Она видела усталость не от лет, а от вечной войны, которую он вёл с самим собой и с целым миром. Но всё это разбивалось о его упрямую, непробиваемую убеждённость в собственной неполноценности. Вместо ответа она резко развернулась и быстрыми шагами направилась к выходу. Распахнула тяжёлую дверь и вышла на пронизывающий морской ветер. Дёрнув палочкой, она немедленно призвала пачку «Драконьего Огня». Пальцы дрожали, когда она чиркнула кончиком палочки, поднося пламя к кончику сигареты. Первую затяжку она сделала с глубокой, обжигающей лёгкие жадностью. Дым смешивался с паром от дыхания, уплывая в серое небо Спиннета. Она стояла, повернувшись спиной к особняку, к нему, и пыталась заглушить этой горькой жалостью к самой себе ту боль, что причинили его слова. Он будет всегда так делать, — пронеслось в её голове с леденящей ясностью. Всегда будет находить причину. Слишком стар. Слишком повреждён. Слишком недостоин. Это его защита. Его крепость. И я устала штурмовать её. Может, он прав? Может, она, с её упрямством и верой в то, что можно исцелить любую рану, просто не видит очевидного? Что некоторые стены не предназначены для того, чтобы их разрушали. Некоторые люди просто не созданы для счастья. Она затянулась снова, глубже, чувствуя, как никотин и магия успокаивают дрожь в руках. Но пустоту внутри они заполнить не могли. Было ясно одно — ей нужно было принять это. Принять, что Северус Снейп будет до конца своих дней отталкивать её. И ей нужно было решить, хватит ли у неё сил смириться с этим… или пора отступить. Он стоял в центре гостиной, застывший, как один из мрачных портретов предков на стене. Позади него на столе осталась незаконченная сервировка — одинокая вилка лежала рядом с салфеткой, словно вопрошая о чём-то. Тишину нарушало лишь шипение поленьев в камине и отдалённый, приглушённый гул моря. Внутри него бушевала буря, безмолвная и сокрушительная. Никчёмность. Это слово отдавалось эхом в его черепе, тяжёлое и неумолимое, как надгробный камень. Вся его жизнь — сплошная цепь предательств, ошибок и потерь. Он служил Тёмному Лорду, погубил единственную женщину, которую считал способной полюбить, и провёл годы, отравляя существование невинным детям. Даже его искупление было окрашено горечью и принуждением. А теперь… теперь он осмелился прикоснуться к чему-то светлому и чистому. К Гермионе Грейнджер. Любовь. Он признался в этом. Вслух. Её родителям-магглам в канун Рождества, глядя в их глаза, полные скепсиса и недоумения. Сказал эти слова — «я беспамятно влюбился в вашу дочь» — и это была не ложь, не тактика. Это была единственная правда, что осталась в его распавшемся мире. Он любил её ум, её ярость, её сострадание. Любил то, как она видела в нём не монстра и не героя, а человека. Но признаться ей? Самому себе, без принуждения обстоятельств? Это было равносильно тому, чтобы вскрыть вены и предложить ей свою осквернённую кровь. Он не мог. Потому что за признанием следовало бы будущее. И это будущее пугало его до тошноты. Он видел её — полную жизни, жаждущую знаний, приключений, перемен. Она была пламенем, которое должно было освещать новые горизонты. А он? Он был пеплом. Всё, чего он хотел, — это тишина его лаборатории, монотонный ритуал варки зелий, пыльные фолианты с пророчествами, которые никто, кроме него, не мог понять. Он хотел остаток жизни провести в тени, распутывая нити судеб других, потому что своя собственная была безнадёжно спутана. Как он может предложить ей это? Сидеть вечерами в этой мрачной гостиной, пока она томится? Отказываться от её предложений поехать в Египет изучать древние руны или в Бразилию — тропическую алхимию? Смотреть, как огонь в её глазах медленно угасает, подавленный его апатией и бременем его прошлого? Он сжал кулаки, и его ногти впились в ладони. Боль была слабым, но единственным противовесом хаосу в душе. Он слышал, как хлопнула входная дверь. Она ушла. И он знал, что за дверью её ждёт целый мир — мир, который он никогда не сможет ей дать. Любовь? Да. Но иногда самой большой любовью было отпустить. Даже если это разрывает тебя на части. Даже если это означало остаться в этой гостиной наедине с призраками и осознанием собственной никчёмности, которая теперь казалась ещё горше, потому что он на мгновение позволил себе вкусить чего-то большего. Ледяное спокойствие, на которое он обрекал себя, рассыпалось в прах в одно мгновение. Он механически расставлял последние бокалы, когда Крошка, дрожа всем телом, прошипел у его ног: —Волосатая госпожа… она не ушла! Она курит на крыльце! Она вернётся… наверное. Облегчение, острое и болезненное, пронзило его. Она не бросила его. Не сбежала. Она просто… курила. Дышала. Возможно, проклиная его. Но она была здесь. И это давало призрачный шанс. И тут воздух разорвал крик. Не просто испуганный вскрик, а пронзительный, полный ужаса и ярости вопль, который впился ему в самое нутро, в те самые струны, что он только что пытался обрубить. Сердце Снейпа остановилось, а затем рванулось в бешеной гонке. Он выронил хрустальный бокал, который разбился с оглушительным звоном, но он уже не слышал ничего, кроме звона в ушах и эха этого крика. Он врезался в дверь, выскочил на крыльцо, палочка уже в руке. И увидел. Пустое крыльцо. Порхающую в воздухе полуобгоревшую сигарету. И в метре от него — остаточные марева искажённого пространства, знак недавнего группового аппарирования. Их было трое. Он мельком успел заметить плащи и маски. И Люциуса Малфоя. Его быстрый, торжествующий взгляд, полный старой ненависти. Остатки пожирателей, которых они не успели поймать после того бала… после того, как он и Гермиона сорвали их план. Их целью был он. Они пришли за ним. Но забрали её. Они забрали Гермиону. Рука с палочкой бессильно опустилась. Воздух вырвался из его лёгких не криком, а тихим, безнадёжным стоном. Он стоял на пороге своего дома, в том самом будущем, которого так боялся, и это будущее обернулось кромешным адом, который он сам и навлёк на неё. Его худший кошмар стал явью. И он опоздал. Снова. Приказ прозвучал не как просьба, а как выкрикнутое под пыткой заклинание. Голос Снейпа, обычно бархатный и контролируемый, сорвался на хриплый, дикий рёв, от которого задрожали стёкла в гостиной. — КРОШКА! Домовик возник перед ним с оглушительным хлопком, весь дрожа, его огромные глаза застыли в ужасе. — Хозяин приказывает… — Поттера и Уизли! — прошипел Снейп, наклонившись так близко, что Крошка затрясся ещё сильнее. — Сию же секунду! Используй всё, что угодно — схвати, притащи, неважно! Они должны быть здесь! НЕМЕДЛЕННО! Не прошло и пяти минут, как в гостиной с громким хлопком возникли Гарри и Рон. Они стояли, пошатываясь, с палочками наготове, их лица выражали готовность к бою и полное недоумение. Они ожидали всего чего угодно — засады, нападения, — но только не той картины, что предстала их глазам. Центр гостиной был завален книгами. Целые стопки фолиантов, свитков и манускриптов были сброшены с полок, образуя хаотичную бумажную баррикаду. Над этим хаосом, на коленях, стоял Северус Снейп. Его волосы были всклокочены, на лице застыла маска абсолютной, животной ярости и отчаяния. Он лихорадочно листал один древний том, его пальцы оставляли грязные пятна на пожелтевших страницах, затем он с рыком швырял его в сторону и хватал следующий. — Снейп? — осторожно произнёс Гарри, опуская палочку. — Что случилось? Снейп поднял на него голову. Его глаза были двумя угольками, пылающими в бледном, как полотно, лице. — Они взяли её, — его голос был низким и дребезжащим, полным сдержанной ярости. — Малфой. Остатки его шаек. Они были здесь. Они аппарировали с ней. Рон ахнул, а лицо Гарри стало каменным. — Гермиона? — коротко спросил он, хотя ответ был и так очевиден. — Они пришли за мной, — Снейп с силой ударил кулаком по раскрытой странице, и древний пергамент затрещал. — Но забрали её. И я… — его голос дрогнул, и он снова отвернулся к книгам, яростно перелистывая страницы, — я не могу… ни одно из этих проклятых пророчеств не говорит, КУДА! Ни один трактат по отслеживанию! Ничего! Он был похож на раненого зверя, отчаянно пытающегося вырваться из капкана, не понимая, что лишь сильнее в него вгрызается. И в этом отчаянном метании, в этой ярости, направленной на самого себя, Гарри и Рон увидели не того холодного, насмешливого профессора, а человека, находящегося на грани. Человека, для которого только что рухнул весь мир. Картина была сюрреалистичной и пугающей. Они привыкли видеть Снейпа собранным, язвительным, всегда контролирующим ситуацию, даже на краю гибели. А теперь он был похож на маятник, сошедший с ума — его длинная фигура металась по комнате, он тяжело дышал, словно ему не хватало воздуха. Пот стекал с его висков, смешиваясь с пылью от древних фолиантов. Он что-то бормотал себе под нос — отрывки заклинаний, названия зелий, проклятия в адрес Малфоя и самого себя. — Не может быть… должно быть… где… — его слова обрывались, теряясь в хриплом дыхании. Гарри и Рон переглянулись, застыв в нерешительности. Как подступиться к этому взрывоопасному, раздавленному горем изваянию? Что сказать? И вдруг маятник остановился. Резко, как будто кто-то перерезал невидимые нити. Ноги Снейпа подкосились, и он рухнул на пол посреди разбросанных книг, с глухим стуком, отозвавшимся в тишине комнаты. — Снейп! Гарри бросился к нему первым, опускаясь на колени. Он перевернул его на спину. Лицо Северуса было мертвенно-бледным, веки подрагивали, но сознание отсутствовало. Гарри тряс его за плечо, хлопал по щекам. — Профессор! Снейп! Держись! Ответа не было. Тело было обмякшим и тяжелым. Рон, бледный как полотно, стоял над ними, сжимая палочку так, что костяшки побелели. — Гарри… что с ним? — его голос дрогнул. — Шок, — сквозь зубы процедил Гарри, с ужасом осознавая. — Или сердце. Или и то, и другое. Рон, он не шутит. Мы не справимся сами. Решение пришло мгновенно. Они не могли терять ни секунды. — Хватай его! — скомандовал Гарри, подсовывая руки под плечи бесчувственного Снейпа. Рон, не раздумывая, ухватился за ноги. Это было странно и неловко — нести своего заклятого врага и бывшего профессора, как мешок с мукой, но сейчас было не до сантиментов. — Аппарируем в Святой Мунго! — крикнул Гарри. — На приёмное отделение! Держись крепче! Мир сжался, закрутился и выплюнул троих мужчин в ярко освещенный, шумный холл больницы. Медсестра-целительница у стойки вскрикнула, увидев их. Гарри, не выпуская из рук плечи Снейпа, хрипло выкрикнул: — Помощь! Срочно! Здесь мужчина без сознания, тяжёлое состояние! К ним уже бежали целители. Последнее, что видел Гарри, прежде чем Снейпа на каталке увезли вглубь отделения, — его бледное, безжизненное лицо, искаженное болью, которую он так и не смог вынести. Боль потери, которая, как он был уверен, стала его собственной виной.