2

- Забилось! – сказал Росомаха в тишине, которую нарушали одни лишь частые вдохи и выдохи Кристины. Она, совсем осоловевшая и готовая свалиться в изнеможении, на миг остановила бесконечные монотонные движения, в которых, казалось, и был весь смысл дальнейшей жизни. Ничего и никого вокруг себя не видя, она из последних сил припала ухом к груди Гамбита и действительно услыхала в ней едва различимое биение. Все, кто собрались вокруг, как-то резко ожили, загомонили, будто остановившееся время вновь продолжило свой бег. *** Реми окончательно пришёл в себя в машине Роуг. В своё время он так и не сподобился отдать её в ремонт: всё не мог себя пересилить. Вместо него это сделали его подопечные. Правильно сделали. А ты глупец, Гамбит. Великовозрастный дурак. Точно незрелый подросток, на всё и на всех обиженный… Нельзя обижаться. Нельзя! Никогда и ни на кого. Его, немного подлеченного то ли сестрой, то ли дочкой, могли бы отнести в медблок Карточного Домика и дождаться приезда Хэнка, чтоб как следует осмотрел, что надо зашил и вколол, но Лебо настоял на том, чтоб поехать к Зверю. У него там оборудования и медикаментов больше (куда больше). Гамбиту плевать было на себя, он боялся за маму. Так боялся, что начал про себя молиться кому-то, в кого никогда не верил. Крепко пристёгнутый в болезненной неудобной позе, он неотрывно смотрел на мать, держа в здоровой руке её тонкие ледяные пальцы. Он время от времени целовал и дышал на них. В первый раз в жизни и, может быть (не допусти этого, Небо, не допусти!), в последний. А она, тоже пристёгнутая рядом, тоненько и почти неразборчиво пела ему на родном французском. Различить слова было непросто, но Реми знал эту песенку, отлично знал: «Спи, сынок, пусть снится море И песок на берегу. Спи, сынок, пусть снятся горы, Гнутся в радугу-дугу. Спи, сынок, пусть снится небо, Лета зной и даль лугов… Спи, пусть снится быль и небыль. Я с тобой, моя любовь». Когда-то давно – ему, наверное, было лет пять или шесть – он не мог уснуть в одиночестве, потому что Этьен ушёл на дело, а маленький Реми остался ночевать в грязной тёмной комнатушке, неуютно-пустой, сырой и зловеще-гулкой. Как и во все прочие вечера, он думал о маме, представлял себе её внешность, голос. То, как она везде ищет его и не может найти, потом в тёмном переулке на неё нападает банда с ножами и пистолетами. А он, Реми… Да за маму… Он их всех раскидывает в разные стороны – он же ловкий и быстрый: у одного ротозея выхватил пистолет, пальнул под ноги. Ещё одна пуля просвистела возле чьего-то виска, вторая задела кого-то. Они оглядываются, а найти стрелявшего никак не могут: такой вот он маленький и вёрткий – этот загадочный герой. Реми выхватывает у четвёртого остро заточенное «перо» и им же подрезает ремень на штанах хозяина, те сваливаются, и шайка с позором скрывается в вонючих подворотнях. А мама подходит, улыбается и… На этом месте маленький вор обычно проваливался в сон, а просыпался утром в таком же точно убогом и суровом мире, где не было мамы, где мама не помнила о нём и не искала. Однако в ту ночь всё было иначе. Реми заснул и увидел в темноте у окна силуэт стройной, но поникшей плечами женщины. Она стояла к нему спиной, и лица было не разглядеть, лишь в окне отражалось нечто смутное, расплывчатое, неясное. И окно-то было совсем другим, не маленьким и грязным, как в их с Этьеном комнатёнке, а большим и чистым, с невесомым тюлем, красиво собранным в прозрачные воланы. Женщина стояла, трогала пальцами невидимое лицо и пела… Ту самую колыбельную. Мама скучала по своему Реми, мама плакала и пела. А сын услышал. Просто взял – и услышал. Мама любила его, всё же любила. А он… Тогда, в кафе, когда разыскал её и хотел подойти, но не подошёл, потому что обиделся… Да кто он после этого! Идиот! Нет, хуже. А ведь хотел, очень хотел, так хотел! Подумал: раз такая весёлая, так чего ж огорчать своим появлением из дыры, где когда-то оставила. Mon Dieu! Он мог общаться с ней все эти годы, что минули с тех пор, но сам променял это счастье на жалкие минуты. На мгновения, в которые мама в последний раз поёт для него, угасая на глазах с каждой секундой… Как же страшны бывают ошибки! Нелепы, страшны и непоправимы. Mon Dieu, Гамбит никогда больше ни на кого не затаит обиды. Дай только шанс. Гамбит отыграется… Росомаха, чёрт бородатый, гони быстрее. Ты же можешь обогнать смерть. Ну, скажи, скажи же, что можешь. - Je tʹaime, maman. Ne me laisse pas. Ne meurs pas. Je tʹaime…* *** «Je tʹaime, maman, je tʹaime, maman» - только и слышал Росомаха с задних сидений, и его знания французского языка вполне хватало, чтоб понять смысл. И слишком дрожал этот голос, как-то жалко звучал для мужчины. «Да не причитай ты, будь мужиком!» - так и хотелось бросить ему назад, но язык не повернулся. Зверь внутри вскипал, раздражаясь от того, что от звуков этих свербило внутри, вызывая малознакомое и неприятное чувство, но человеческое «Я» осаждало: «Да что ты знаешь о чужом горе, чтоб судить?» Сам Логан свою мать почти уже не вспоминал, потому что в течение лет эдак ста тридцати единственным родным и близким ему человеком был брат, а после того, как во время войны во Вьетнаме их с Виком пути разошлись, семьёй его стала команда под названием Люди Икс. Однако если тебя давно не ранит что-то, это не значит, что другой не почувствует боли. У всякого своя жизнь, и бед в ней с лихвой хватает каждому. Хорошо хоть женщина перестала выводить свою жалобную песню, не то ещё чуть-чуть, и Росомахе, чего доброго, пришлось бы смахивать слёзы. Нет, не хорошо… Когда блеяла там что-то из последних сил, так хоть верилось, что не умрёт по дороге. А так… Не хотел Хоулетт ей смерти. И другу такого удара тоже не желал. И так ведь ему досталось. Быстрей бы кончилась эта дорога, а то всё тянется и тянется, глотая мгновение за мгновением. А их ведь и так уж нету. Они иссякнут скорее, чем расстояние. Вон и Роуг на переднем сидении тоже плохо совсем. Странно пахнет она. Как матери пахнут…