Часть 1

      Герань обычно никому не нравится. Ни цвет, ни запах, ни сам, просится сюда слово, «фасон» цветка. Ни его стебель хрупкий и водянистый, ни косматая, аляпая, непременно красная голова, ни листва, обычно лысенькая и под тяжёлой шапкой бутонов излишне скромная. Горшок тоже ей выбирают вечно неказистый, тесный, и никогда не вытирают от полива набившуюся в трещины грязь.       На подоконнике больничной палаты Герты стоит именно герань.       Герань её бесит и изматывает, как может изматывать беспечный цветок без всякого смысла жизни, сам по себе — по статистике — уродливый, но всё равно счастливый в своём равнодушии. Непритязательный. Неприхотливый.       Медсестра по обыкновению не только проверяет Герту, но и плещет полстакана воды в горшок. — Хорошо тебе? — говорит с ним Герта, оставаясь наедине. — Довольствуешься малым. Заперт тут со мной. Фотосинтезируешь, счастливый.       Она плохо от себя скрывает отвращение — руки почти не поднимаются от койки. Рядом привычно вещает радионовостями электронный помощник, но как назло именно сейчас хочется прочесть что-нибудь самой, даже страницы перевернуть, воспользовавшись атавизмом прошлого, бумажной книгой. — Я вас не понимаю, — говорит он ей, плохо распознав, что Герта обратилась не к нему. — Ну и замолчи вовсе, — хмурится она.       Герань всё ещё занимает её воспаленный мозг. Её красные лепестки к серединкам соцветий темнее и гуще… Цвет точь-в-точь как у вчерашнего неба, взяла и не признаётся. — Пялишься как Дроидоголовая.       Герта мельком понимает, что изменились её по обыкновению упорядоченные мысли. Казалось бы, различны малым, но в самом деле дурного настроения в ней больше, чем капризного, если понимать разницу. А хаос наложения упругих мыслей больше не создает паутину из точек интереса — скорее мешается равномерной и бессмысленной кашей. — Что ты со мной сделала, консервная банка?       Герань ей, конечно, не отвечает — счастливо колышется, продуваемая вентиляцией — а может, Герта принимает за движение мимолетный расфокус. Одно ей ясно — лучше не становится и не станет.       Отрицание в ней не хочет принимать форму, как у всех-всех прочих — уж кто-кто, а Великая Герта, почётный 83-ий номер, не может в одно мгновение свой алмаз вместо ума расколоть, как орех, а внутри найти только гниль. Не с Гертой, обманувшей старость. Не с Гертой, умывшей Польку пылью собственной блистательности. Не с Гертой, по праву прозванной Великой — и потому грустить она тоже обязана над собой, как над величайшей трагедией жизни. Что это, как не она?       Герань и Герта. Как же противно выделять общности.       Полстакана воды. Одной достаточно, вторая больше ничего сейчас и не съест. Герта здесь всего системный день, но её уже выматывает есть только жидкости. То капельницы, то бульоны… А цветку хоть бы хны, он счастлив, что вообще полит. Герте хочется имбирных пряников. Шоколадных конфет с коньяком и мятой. Сливочного крема на чизкейке. Всего и сразу: цветного, с красителем, с заменителем вкуса, с сиропом, с посыпкой, точно раньше она себе не могла позволить сладкий соблазн. Ей не хочется связывать жажду сахара с умирающим мозгом, но первой пробежавшая мысль за собой тянет ещё десяток. Как снежный ком, они налипают до сотен.       «Я умираю или схожу с ума, — думается ей. — И я не знаю, что хуже».       Дроидоголовая в её первом и тревожном сне на вопрос, что хуже, так и не ответила, а уверенность после себя оставила именно такую: «Ты сломалась, Герта. Тебя можно выбросить, как куклу. Твоё прекрасное фарфоровое лицо собой украсит свалку, а твой изумительный мозг медленно скиснет заживо, и всё за один только взгляд на электронное сознание необозримой Вселенной. Область непознанного даже близко тебе не покорится, глупая сломанная кукла. Одним глазком в неё не заглянешь, вообразив себя всемогущей».       Герта, не имея сил на большее, устало отворачивается от окна. За ним яркий свет какой-то звезды. Она делает вывод, что держат её не в космосе, не на станции, а где-то, где твёрдая земля. Жалеют. Возвращают человеческое к человеческому. Скрюллум ей не говорит, где она — только уточняет, что она не ошиблась. Что ей сейчас только помешает радиационный фон космоса. Что, может быть, она придёт в себя, когда ей разрешат прогулки на свежем воздухе.       Немыслимо, думается ей. Но хочется — и, как минимум, хочется помыться и одеться. Её платье висит на дверном крючке, сверху накрытым шляпой, тело же упаковано в больничный костюм. От ненависти к нему она уже истеребила все пуговицы, одну, не скрывая восхищения своими кратковременно сильными пальцами, и вовсе оторвала, а потом, провалившись в сон и выбравшись из него, обнаружила крепко пришитой обратно.       Просто отвратительно.       Скрюллум только высказался, что целостность её одежды — тоже компетенция медперсонала. От бессилия ей захотелось его передразнить. Она не знала, что пуговицу он и пришил, найдя её рядом, в слоях одеяла.       В первое пробуждение она выгнала его из палаты. Сперва затребовала зеркало, поджав губы, пробормотала, что в таком виде своим собственным зеркалам и не подумает показаться, а потом поморщилась и попросила у него шляпу, набросив ту на лицо и для надежности прижав сверху ещё и пальцами. — Вы расстроены? — Тебе не понять, мой неорганический болванчик, — сипло отзывается она, сдерживая слёзы. — Наблюдение: вы ничуть не поменялись. Мои органолептические методы познания фиксируют только бледный цвет лица. — Неправда. Не ври. — Я не умею врать, госпожа Герта, — отрицает он с удивлением. — Вы же знаете. — Скрюллик, — серьезно бурчит она в шляпу, — я схожу с ума. Я с цветками говорю, как эта…       Она забывает, как зовут Жуань Мэй. Забывает и её порядковый номер гения. Помнит только, что она рассеянно бормочет что-то пробиркам, как будто ей ответят стёкла или минералы. — Мои логические заключения находят причину в вашем поступке, — мягко говорит ей Скрюллум, задействовав утешающий модуль общения. — Полагаю, ваше тело испытало перегрузку, вызванную излучением Эона. Теперь вам требуется время на восстановление, которое вы не хотите тратить. Персонал возмущён, что вы отказываетесь от сна и от еды… — Это невозможно есть! — шепчет она, срываясь в слёзы. — Принеси мне конфеты, умоляю.       Когда она снова откроет глаза и сумеет отнять от лица шляпу, то увидит, что всё одеяло завалено шоколадными батончиками в хрустящей фольге. Это её первая победа над геранью — она ест и даже язык показывает красному цветку. Пусть доедает свою воду, Великой Герте положены конфеты.       Скрюллум ведёт тяжелые расчёты. Одни статьи, подходящие для анализа, говорят про медленную безболезненную адаптацию. Другие — что полноценного лечения не достичь.       Ремиссия? Остаётся надеяться.       Герта, как и всякий гений, не наивна. Она осознаëт диагноз — и сопротивляется. Анамнез от самой себя не скроешь — будь что физическое с мозгом, давно бы ощутила отклонения. Потерять физику тела для неё оказалось проще, чем расстаться со своей гигантской и любовно выращенной паутиной нейронов. Ей без малого сотня лет. Ей больше — хмурится Герта, не помня свой возраст. — Ты помнишь, я раньше любила цветы? — щурится она, смотря на герань. — «Бесполезные веники», — цитирует её Скрюллум, — «но за кислород спасибо». — Ага, — мрачно соглашается она, понимая, что слышит правду. — Тогда я хочу ещё один. Не красный.       Скрюллум приносит ей розовый. Опять герань, равнодушно думается ей. Теперь две — сидят в горшках рядом, одинаково счастливые. Победа шоколадок теперь не в счёт — две цветочные гадины его сравняли.       Скрюллум поначалу вычисляет, где ошибся, и приходит к выводу, что иррациональное сейчас Герте ближе — что знак восклицания, теперь записанный в коде под металлической обшивкой Нус, теперь отражает саму Герту. И восклицания, и отрицания, и гипертрофированности эмоций, и внимания, и факториала как бесконечности её личного вычисления — все значения в сумме стремятся к сингулярности, столь же Великой, как и Герта, и вся её суть сейчас — побыть лишённой логики, капризной, тревожной, бесконечно накрученной, фрактальной Гертой. Гертой в шаге от падения головой вниз — отдельно точка-голова, отдельно тело-черточка. — Что со мной, Скрюллик? — в который раз спрашивает она. — Вы драматизируете, госпожа Герта, — выбирает он самую дружелюбную интонацию из возможных.       Она слегка злится — после конфет есть силы. С отвращением к себе понимает, что он прав, и надменная гордость обратно заполняет собой хрупкое тельце, становясь гибким и вечным клеем для трещин. — Я-то? — презрительно щурится она. — Это вы все ко мне бегаете, решив, что если я влезла разок в ведро с гайками, перетряхнула и надела на голову, то уже пора прощаться. Как бы не так! Я же Великая, и смерть моя будет великой. Если вообще будет. Нус недостойна стать аппаратом смерти! Даже у Сталесклепа не получилось. По-моему, остальным стоило бы меня чествовать, а не относиться как к хрустальной вазе. — Хотите зеркало? — предлагает он, подобрав ключ к её желаниям. — Немедленно! — требует она и смотрится в него с нескрываемым восхищением. — А теперь платье.       Скрюллум галантно выходит за дверь и возвращается с букетом. В нём опять герань — и Герта особенно ей рада. Веник завянет; уже увядает, несчастный, а она — никогда. Цветы так и остаются лежать на столе, и это вторая победа.       Одевшись, Герта сама себя поздравляет с третьей — раскачиваясь на каблуках, уходит, с торжествующей улыбкой захлопнув дверь.       «Пока, неудачницы! Сидите там хоть до конца жизни. Головы, которым никогда не покинуть горшков».       Цветы её не понимают — всё так же счастливо качаются от ветра, пока Герта, под руку шагая со Скрюллумом, обходит больничный парк. Раз смогли ей чем-то помочь, отчего бы не быть счастливыми?       Герань больше ничем не связана с Гертой. Вселенная выбирает для неё «героизм».