Часть 1

Они были друзьями. Одним из тех воплощений лучших друзей, которое любят показывать в примитивных медиа, которые она обожала. Хотя иногда в это с трудом верилось. Волевая Клэри, с совершенно несгибаемым характером и абсолютным отсутствием «тормозов» и не менее волевой Алек, стратег и несгибаемая опора Института в свои двадцать пять. Они могли сцепиться по любому поводу, а их спарринги по праву называли искусством. Потому что никак иначе не назвать то, как два лучших бойца сходятся в схватке, будто две волны сталкиваются и разлетаются тысячами красивейших и, в то же время, опаснейших брызг. Правда то, как они работали в команде всегда оставалось в большей степени искусством. Потому что несмотря ни на что, они оба доверяли свою спину слишком малому количеству существ. А то, как они чувствовали друг друга было чем-то невероятным для всех, кто видел их. Правда, в медиа примитивных всё и всегда было просто — никаких серых тонов, которыми вечно полнится жизнь охотников. Она всегда говорила, что мечтала бы быть простой примитивной девчонкой, учиться в школе, как в одном из тех фильмов, что они смотрели десятками, и мечтать поступить в художественную академию. Он же смеялся над этим, но на вопрос, кем бы он был, родись примитивным, с абсолютной серьёзностью отвечал, что пошёл бы в профессиональный спорт. А она в ответ только на ходу меняла следующий фильм с очередной любимой драмы на какой-нибудь о спорте. И они оба делали вид, что так и было с самого начала. Просто потому что для них что-то подобное было обычным делом. Но он не были примитивными. Да и простыми охотниками они не были. В их жизнях вообще мало что было просто. Оба — первые наследники и надежда своих семей. Иногда им казалось, что их жизни это сплошная череда безумно высоких планок и чужих ожиданий. Он приходил к ней со своими грехами. Святой Лайтвуд, наследник истинной ангельский семьи и её же достойный сын. Его грехами были тщеславие и похоть. Не то, что от него ждут. Не то, что ему готовы простить. Окружающие могли простить агрессию, считая, что она свойственна всем охотникам в той или иной мере. Но не готовы были мириться с настоящими грехами, которыми, пусть этого никто и не знал, были полны младшие Лайтвуды. Клэри принимала его грехи. Понимала его тщеславие, питала его, разделяя тот же взгляд и отвлекая грёзами о том, что когда-то всё изменится. Из них двоих, именно она была мечтателем. И он всегда любил слушать её грёзы. Она позволяла брать своё тело, разделяя следом и похоть. Иногда не понимая, откуда в ней столько желания подчиняться. Откуда каждый раз в ней берется согласие. На всё, что бы не предложил и не собирался сделать Алек. Как бы она не говорила себе о том, что этого больше не повторится. Они были лучшими друзьями. Лучшие друзья не трахаются, каждый раз теряя себя в этом и делая такое, услышь о чём, почти каждая парочка бы сгорала от стыда и осуждения. Она сама, вероятно, сгорала бы от чего-то подобного, если бы не делала все эти вещи вместе с Алеком и не сгорала уже от них. Ей нравилось это. Им обоим. Пусть это и было до глубины неправильно. Просто однажды, когда он приходит к ней, в очередной раз наплевав на приближающийся отбой, они не садятся смотреть фильмы или обсуждать очередную книгу. Не говорят о ситуации в Институте. Однажды Алек с порога говорит ей о том, что устал. А следующим шагом уже целует. До того, как она успевает сказать хоть что-то в ответ. Хотя вряд ли тот напор, почти агрессию, можно назвать поцелуем. В тот момент она думает о том, что если бы он хотел атаковать её с оружием, она бы даже не успела среагировать. И не только потому, что не ждала от него опасности. Тогда ей было восемнадцать уже две недели. Она не помнит точно, но в ту ночь Алек говорил о том, что слишком давно ждал этого. Не помнит точно, потому что утопая в новых ощущениях, она задыхалась не только от чуть сжимающей её горло руки и быстрых, даже резких движений, в которых они сливались. А после они никогда не говорили о том первом разе. И сейчас ей кажется, что каждый раз был как первый. Такой же резкий и напористый. Такой же страстный. Будто первый и последний. Будто когда-то это и правда резко оборвётся. Будто однажды они просто найдут себе кого-то другого. И, как бы она не убежала себя каждое следующее за подобной поглощающей их страстью утро, что это больше никогда не повторится, она скорее боялась, что её мысль окажется правдой, чем надеялась на это. Иногда ей кажется, что Алек просто не умеет быть нежным. Но она не против — каждый раз он предлагает остановиться, она же каждый раз говорит о том, что если он остановится, то она убьёт его. И им обоим это кажется забавным. Потому что даже если она не была обездвижена, они оба знали, что она этого не сделает. Пусть и имея способность и множество возможностей. Потому что, на самом деле, они оба иногда не умели быть нежными. Она приходила к нему плакать. Её силу духа и тела называли сильнейшими из живущих ныне Моргенштернов, её признавал на равных, даже несмотря на столь юный возраст. Правда думал ли кто-то, что она такая же девочка, как и многие другие юные сумеречные охотницы? Все видели в ней идеальное оружие, гордость семьи и даже, быть может, будущую главу рода. Никто не хотел видеть в ней человека и она сама научилась не показывать им свою живую часть, полную подростковых переживаний и эмоций. Только ту, что окружающие называли «ноткой безумия». Алек же видел в ней живую девочку. Не машину и не гения. Простую девочку, которой нужно подставить плечо и время от времени мягко, намного мягче, чем его сестра, напомнить о том, что даже будучи воином, она остаётся человеком. Таким же, как и все они. Пусть у него самого были проблемы с тем же. Тем вечером она приходит в его комнату уже далеко после отбоя. Ей плевать на то, что это против правил, а комната Алека «неоправданно» далеко от её собственной. Она просто приходит и падает в его кровать, кажется, ещё на ходу заходясь рыдание. Потому что нет сил на что-то ещё. Нет сил даже попытаться отдать последнюю честь вежливости. Тогда ей было пятнадцать. Джейсу Эрондейлу, к их общему сожалению, тоже. И, к их большему сожалению, большой и светлой любви не сложилось. Тогда Алек просыпается, стоит только открыться двери — ему не впервой подниматься посреди ночи. Но от подобного он поначалу впадает в ступор, просто ощущая как чужое лицо упирается ему в грудь, а тело трясёт в бесславной истерике. В ту ночь он слушает каждое её слово, нежно гладя по волосам и прижимая к себе. Он никогда не умел говорить о чувствах. Но всегда умел слушать. Как и во многие последующие. С той лишь разницей, что это не резкий подъём посреди ночи, а живой разговор в конце вечера мягко переходящий в полную беспокойства и слёз ночь, когда они оба заснуть под утро, а после снова будут делать вид, что всё в порядке, чтобы никто не заметил обратного. У них это всегда получалось особенно хорошо. И это стало привычным ритмом жизни удивительно быстро. В один момент начавшись, это не заканчивалось годами. Уже не дружба — нечто большее. Но и не любовь. Они никогда не говорили об этом и это стало частью их жизни, которую, они об знали, ни один из них, не был бы готов оставить. Просто единение, которое было то ли где-то между, то ли выше всех этих понятий. Просто им обоим не было важно искать для этого название.